Это было не очень сложно, в конце концов, копать не слишком интеллектуальное занятие, зато из головы все ненужные мысли выбивает. Вот я и копал.
Через два часа когти расслоились, ещё через час сломались, я остановился и почувствовал боль. Лапы в крови и в земле, лапы сильно печёт, пришлось выползти из норы. Я не только сломал когти, я ещё стёр подушки, так что даже стоять было трудно, приходилось лежать на брюхе. Я прокопал около метра, под небольшим уклоном вверх, узкий лаз, в который можно было протиснуться с трудом. Ничего, нормально, можно выкопаться. Если бы не лапы, наверное, через пару суток я смог бы выбраться наружу, теперь же придётся ждать, пока лапы восстановятся, хоть чуть, пусть хотя бы коростой покроются.
Я лёг на бок и опять уснул, провалился в жаркий мучительный сон, в котором вокруг меня опять стояли коты, а ещё ног у меня не было, вместо них красные горячие шары, в которых пульсировала боль. Хотелось проснуться, но я нарочно не просыпался, терпел, так что боль в конце концов рассосалась, сон победил.
Проснулся и попробовал повыть. Выть было легче, чем лаять, только всё это опасно. Ну, услышат, ну, придут, заглянут. Так и вытаскивать меня не станут, зачем? Плюнут разве что. Так что зови не зови, вой не вой, только тоскливее делается, решил сидеть молча, одиноко. Вообще, это интересно – оказаться в яме. Мир исчезает, вот только что он был огромный и загадочный, простирался и все дела – и вот вдруг он сжимается до полутора метров вокруг тебя, делается мал и забит кошачьими костями.
Умирать в одиночестве – невесёлое дело, конечно, мне не привыкать… Но всё равно.
После полудня опять попробовал копать. Уже не получилось. То есть совсем никак – каждое движение вызывало боль, я перегрыз несколько корней и вернулся в колодец. Всё. До завтра рыть не смогу. Может, и до послезавтра. Когда лапы зарастут, попробую ещё – если хватит, конечно, сил. Или зубами попробовать?
Попробовал. Копать зубами оказалось не очень, земля, конечно, поддавалась, но… Кому непонятно, может попробовать.
Я вылез из норы и лёг. Теперь дно колодца было засыпано почвой, и мха не осталось, пришлось лежать в земле. Свежая земля напоминала о могиле, настроение от этого не особенно улучшалось, но делать было нечего. Так прошёл день, и стало темнеть. За день я не услышал ничего, то ли колодец на самом деле располагался далеко от лагеря, то ли в лагере больше не осталось никого. Я бы на месте руководства после лисьего нашествия уже давно вывез всех детей, подальше бы вывез, или вообще по домам отправил. Потому что птицы просто так не дохнут и лисы просто так не убегают, это ведь всё знаки вполне себе недвусмысленные, любой разумный человек задумался бы.
Хрустнула ветка. Я насторожился. Ветка хрустнула вдруг, случайно. Кто-то подкрадывался. Именно подкрадывался – если бы он просто шагал, я бы уже давно знал о его приближении. Значит, он шагал осторожно, значит, намерения у него были не слишком добрые.
Камень. Он ударил в бетонную стенку колодца, отскочил и хлопнул меня в лоб. Едва не попал в глаз, больно, я едва не завыл, но удержался, и тут же в колодец попал ещё один камень, и в этот раз он угодил мне в лапу. Это было ещё больнее, я заорал.
Там, наверху хихикнули и защёлкали, щелчки походили на велосипедную трещотку, а хихиканье я узнал.
Шерсть у меня немедленно встала дыбом. И сердце забилось. И всё внутри заболело, и сердце, и лёгкие, и желудок, и, кажется, кровь даже заболела. Захотелось заорать и выпрыгнуть в окно, не было тут окна, об стену с разбега захотелось. Только разбежаться здесь было негде.
Они меня нашли.
Нашли. Я прокусил язык.
Камни падали почти до утра. Тварь таскала их с берега озера и кидала издали, к колодцу не приближалась – я её так ни разу и не увидел. Только слышал. Иногда она смеялась, иногда начинала прищёлкивать, иногда что-то говорила на непонятном языке, от которого у меня бежали по спине мурашки, щерились клыки, а кожа на переносице собиралась в складку. Я не понимал смысла слов, но самих слов было достаточно, эти слова могли свести с ума, могли убить, что-то древнее и тёмное.
Она не решалась напасть. Если бы я встретил её в лесу, шансов у меня было бы мало, другое дело в колодце, в тесноте. Поэтому и не нападала. Камни иногда прилетали вполне себе изрядные, размером с грейпфрут. Я прятался в раскопе и прикидывал – если она накидает камней достаточно много, я смогу по ним выбраться. Если до этого она меня, конечно, не убьет.
Иногда она прекращала обстрел и приближалась, чтобы убедиться, прислушиваясь ко мне, к моему сердцу. Она слышала, что я ещё жив, и смеялась.
Иногда я срывался. Не от страха, от безысходности – принимался бешено лаять и кидаться на стены. Тогда она смеялась громче и с удовольствием, её забавляла моя ярость, и вместо камня она кидала в колодец шишку. Тогда я лаял, старался придать голосу побольше ярости. Чтобы не возникло искушения подойти и расстрелять меня с короткого расстояния.
Наверное, это подействовало – тварь так и не приблизилась, кидалась издали камнями, утром ушла. Перед этим приблизилась к краю колодца и заглянула. Я увидел тёмный силуэт на фоне звёзд. Я думал, она что-нибудь скажет. Но она промолчала. Она вытянула руку и разжала ладонь. Я шарахнулся в сторону, почему-то подумал, что она мне подкинула гранату, но это оказалась не граната.
Просто мёртвая птица.
5. …И заглянут в окна
Теперь они не оставят меня в покое. Тварь ушла, но я был уверен, что она вернётся вечером, едва только начнёт темнеть, и скорее всего, вернётся не одна. Они соберутся вместе, спустятся к озеру и наберут булыжников. А потом просто похоронят меня заживо, это в их обычаях, они ведь любят, когда смерть медленна и мучительна. После меня они займутся лагерем. Вообще, вряд ли им нужен я, нет, у них совсем другие интересы, но и меня они тоже не отпустят.
Ведь я их чую.
Я долго пытался понять – с чего это началось. Раньше ведь их не было, я точно помню. А потом…
Сначала одна. Одна, и я думал, что единственная. Что жара разбудила тварь, проникшую в мою семью, дремучее зло, зверя, охотившегося на людей тысячи лет назад. Оказалось, что я был не прав.
Их было много.
Я замечал их присутствие в больших городах, и в скромных поселках, и везде, где были они, пропадали люди.
Они приходили к людям и начинали жить рядом. И никто не видел, что это не люди, глупые иволги упрямо выкармливали на свою голову кукушат. Иногда, пробираясь сквозь лес, я обнаруживал ямы, похожие на могилы, точно кто-то выбирался из-под земли. Иногда я слышал запах тварей в поездах, приходивших с юга. Иногда я их видел среди людей – с виду почти как все, почти неотличимы.
Если бы не запах.
А ещё очень часто я встречал собак, обычно мёртвых.
Возможно, пришло их время. Земля разверзлась и выпустила дремавшее зло, солнце жарило не прекращая много дней, вымерли птицы, и собаки перестали быть друзьями.
Так вот оно.
Так.
Я проснулся поздно после рассвета, с распухшими лапами, с распухшей головой, с закисшими глазами. Вчера, когда я пытался выкопаться из колодца на поверхность, я сильно засыпал глаза землёй, и теперь они воспалились, болели и ныли. Расслоившиеся когти зудели и чесались, хотелось пить, но вся влага, собравшаяся на мху, к моменту моего пробуждения уже испарилась, и мох просох, я взялся его жевать, но и здесь влаги добыть не удалось. Конечно, это не очень смертельно для человека, однако для меня уже завтра может стать серьёзной проблемой. В обезвоживании нет ничего хорошего, придётся проснуться пораньше и ждать, пока на стенках начнёт собираться влага. А сегодня придётся помучиться, в последнее время я это только и делаю, наверное, оттого, что совсем немного мучился раньше, ничего, придётся потерпеть.
И надо копать. Копать, только так можно спастись.
Я сунулся в откопанную вчера нору и попытался копать, и, конечно же, не получилось – лапы немедленно ответили горячей болью, так что пришлось вернуться в колодец. Некоторое время я лежал в земле, глядел в стену и старался не думать, что получалось не очень хорошо, думал как нарочно. Время текло медленно, как оно всегда течёт в таких ситуациях. Снаружи всё было, как всегда, тихо и мёртво и от этого становилось страшнее. Вернее, плоше, страшнее – нет, совсем недавно я понял, что у страха есть всего две степени, собственно страх и ужас. И всё. Последнее время я часто находился в состоянии ужаса, так что страшнее мне не стало. Обидно просто – не хотел я вот так глупо и бесполезно, не в схватке, не в бою, а в яме. И ладно, если просто сдохнешь, так ведь до этого можно и с ума сойти.
Я снова решил спать. Делать всё равно нечего, а выспаться никогда не помешает. Я устроился поудобнее у стены, подальше от камней, и снова уснул, закрыв больные глаза.
Собаки вообще спят при каждой возможности.
И снова мне приснился сон, только в этот раз мне явились запахи. Сначала лимон, потом мята и железо, и кактусы, а потом сразу соль и ветер, а ещё песок и янтарь, он пах просто превосходно, почти так, как корица. Через миллион лет здесь будет море и дюны, и какие-нибудь уроды с мохнатыми ушами станут добывать этот янтарь и делать из него безвкусные бусы, и среди янтаря будут лежать наши кости и черепа, мои и кошек – что может быть хуже? И кто-нибудь возьмёт мой гладкий белый череп и вставит в него янтарные глаза с дохлыми мухами.
– Бугер! Бугер!
Кто-то шёл по лесу и звал какого-то Бугера, придурок Бугер не нашёл другого места, чтобы потеряться.
– Бугер, ты где?!
Интересно, это кто?
Знакомый голос.
– Бугер!
– Да нет его тут. Давай спорить, а?
Второй голос мне тоже был знаком.
– Да ещё немного поищем – и всё, десять минут…
Они, Циркач и Пугливый. А Бугер это, кажется, я, ну в принципе на ту же букву.
– А почему Бугер? – спросил Пугливый.
– У соседей пса так звали, хороший был… Слышал – вчера Власов домой звонил. Просил родителей забрать его, говорил, что тут его убить хотят.