тал, яблочный, вишневый и ещё из ягод, напоминавших сливы, только мелкие.
Кроме того, в подвале имелись две раскладушки, застеленные ватниками. Старинный приёмник с выдвижной антенной, фонарик, дрова, печка и огромные залежи журнала «Здоровье».
А в самом дальнем углу, за старинной ширмой с глазастыми и языкастыми драконами, обнаружился даже туалет. Бабушки были на самом деле запасливые. Неясно, чего они опасались, по мне так ядерной войны. А может, обычной войны, трудно сказать. Или к концу света готовились, думали, наступит, а они тут отсидятся до лучших времён.
Одним словом, нам с этими бабушками очень повезло, и, надо признать, с концом света они не сильно ошиблись, а то и совсем не ошиблись, угадали. Только вот куда сами делись?
Я решил не задаваться пустыми вопросами, нам очень сильно повезло – есть где отлежаться. Значит, надо отлёживаться.
– Да… – протянул Костик и закрыл за собой лаз.
Он расправил раскладушки, одну для себя, другую мне.
– Посидим тут пару дней, – сказал Костик и почти сразу заснул.
Я уснул далеко не так быстро, прислушивался. Ни мышей, ни сверчков, ни какого-либо движения. И снаружи тоже. Тишина почти полная – на окраине посёлка скрипело что-то деревянное – и всё. Не люблю замкнутых пространств, но пару дней продержаться можно.
Но в подвале мы просидели гораздо дольше. Нога у Костика воспалилась изрядно, краснота поползла по сторонам от раны, распухла и ступня, и колено, и ходить он никак не мог. Я опасался, что с ним приключится заражение крови, но с заражением, похоже, пронесло, просто воспаление.
На третий день воспаление достигло пика, колено стало похоже на мячик, Костик скрипел зубами и терпел. Аспирин не помогал, других лекарств не было, Костик лежал, стараясь не шевелить ногой, потому что каждое движение сопровождалось болью. Иногда он впадал в сон, похожий на бред, и снова начинал рассказывать то, что я уже слышал – про отца, про его рацию и про то, что надо уходить на север, только на север.
Ночь прошла неспокойно, я опасался, что Костик начнёт кричать и привлечёт внимание, однако он не кричал, а только всё шептал и шептал, иногда совсем неразборчиво, понятно было лишь слово «север», а под утро он и вообще замолчал, а лишь только скрежетал зубами.
А дальше всё наладилось. Следующим днём жар почти спал, да и рана начала заживать, не очень быстро, но всё-таки, она затянулась гладкой прозрачной кожей, и Костик стал выздоравливать, спал и ел, питался консервами.
Ну и я.
Питались мы, кстати, неплохо.
Огня Костик благоразумно не разводил, еду готовил следующим образом – с вечера наливал в термос кружку воды, всыпал кружку крупы и хорошенько взбалтывал. К утру крупа разбухала, и Костик вываливал её в котелок, после чего смешивал с тушёнкой. Получалось много, как раз на двоих, мы делили получившуюся бурду пополам и обедали. Плотно ели один раз в день, потом пили компот.
Компоты были кисло-сладкие и не очень насыщенные, вкусные, в компотах старушки явно знали толк. После каждого обеда я вскрывал банку, бережно, чтобы не раздавить стеклянное горлышко, после чего Костик разливал компот по кружкам.
А вечером грызли сухари, оказавшиеся неожиданно вкусными.
Остальное время Костик лежал на раскладушке, повернувшись к пробивающемуся из окна свету. Он пил аспирин и читал журнал «Здоровье». А мне было скучно. Читать я не мог, к тому же журнал «Здоровье» мне никогда не нравился, а потом, я не хотел смущать Костика – думаю, картина читающей собаки ему не очень понравилась бы. Поэтому в основном я дремал. Я устроил лёжку на кирпичном фундаменте, возле основания деревянной стены. Здесь иногда двигался воздух – как-никак сквозняк, и я мог улавливать внешние запахи. Снаружи не приносило ничего опасного – горечь далёких лесных пожаров, аромат зацветшего по второму разу шиповника, пыль, ничего живого. Мир остановился. Кроме нас с Костиком в этом мире был лишь паук, свивший паутину в углу, между банками с вареньем.
Ближе к вечеру Костик включал приёмник и бродил по волнам. В эфире стоял треск, и лишь на длинных концах всплывали китайские переговоры, Китай продолжал существовать. Впрочем, это могло быть и записью.
Перед сном Костик разматывал бинт и протирал ногу водкой. Опухоль рассасывалась медленно, и температура держалась, пусть хоть и небольшая, я чувствовал это даже издали. Сделать ничего было нельзя, только ждать.
Мы и ждали.
Через неделю я начал ощущать некоторое психическое угнетение. От потолка, от полумрака, от всего, что случилось раньше. Возможно, клаустрофобия. Всё-таки последние месяцы своей жизни я жил на просторе, дышал воздухом, и такой резкий переход в подвал пользой не обернулся.
Можно было попробовать выйти на воздух и осмотреть окрестности, но я не спешил – не хотелось оставлять следы, зачем лишний риск? Поэтому я по большей части лежал. Развлекался тем, что наблюдал за пауком, который наблюдал за мной. Разговаривал с Костиком. То есть это он со мной разговаривал, а я ему поддакивал – сопел или урчал. Так и беседовали.
Ещё через неделю нога почти зажила. Костик, впрочем, ходил плохо, прихрамывал и не наступал на пятку, в таком состоянии соваться наружу не следовало определённо. Стоило посидеть в подвале ещё недельку, лучше посидеть сейчас, чем остановиться потом, Костик тоже это понимал и стал лечить свою ногу сильнее. Обнаружил в запасах бутылку с какими-то настойками и стал три раза в день прикладывать из этих настоек компресс. Кроме того, он жевал сырую свёклу и на ночь обкладывал этой жвачкой.
Дни тянулись медленно, сквозь полумрак и сквозь сон, одинаково и спокойно, и вот в один из дней я проснулся от странного ощущения. Что-то в мире было не то, только я долго не мог понять, что именно.
Голова вот болела. Начала ещё вчера, а сегодня продолжила, прямо с утра. Что-то саднило в центре лба, точно кто-то очень и очень упорный собирался просверлить мне переносицу. Я вспомнил, что ночью меня беспокоили странные звуки в доме. Он точно ожил, скрипел половицами, потрескивал стёклами, вздыхал печкой, уснуть под такую музыку удалось далеко не сразу. Но постепенно привык, а когда открыл глаза, то увидел, что свет, пробивающийся из окошка, поменялся. Обычно жёлтый и насыщенный, он сделался серым и равномерным, я поднялся из ватника и выглянул.
В непривычном освещении мир казался чужим и посторонним, глаза, привыкшие к яркому и слепящему, не узнавали двор в мягком и блёклом. Сначала я вообще почти ничего не разглядел, только муть, точно всё окружающее пространство залили молоком, красиво и спокойно, светло, и все предметы стали округлыми и потусторонними.
И вдруг я увидел тварь.
Она стояла у высохшей яблони и смотрела прямо на меня. Это было так неожиданно, что я чуть не сорвался с фундамента. Во всяком случае, едва удержался, чтобы не затявкать. Я сомневался, что она меня видела, просто чутьё убийцы заставило её остановиться возле нашего дома и проверить. Может, она стояла там уже несколько часов, сливаясь с выгоревшей чёрной корой, караулила, ждала движения или какого другого звука.
Я замер, стараясь унять дыхание и даже сердцебиение. Потому что тварь оказалась здесь явно не случайно. Она хотела есть, они ведь всегда хотят есть, они не остановятся, пока не сожрут всех, кто встретится у них на пути.
Нет, терпеливые они. Я думаю, они во многих городах сейчас сидят и караулят, ждут. Точно пауки.
Странно она стояла, необычно, я никак не мог понять, что именно меня смущало. И вдруг догадался. Как-то уж слишком расслабленно, как будто она спала стоя.
И ещё что-то…
Что-то изменилось, я никак не мог понять, что именно.
– Бугер! – позвал меня Костик. – Бугер, ты чего?!
Я едва не завыл. Едва не откусил себе язык.
Потому что тварь услышала. Она чуть наклонила голову и повернула ухо в нашу сторону, хотя уха у неё, в общем-то, уже не было, так, какие-то гнилые обрывки.
– Бугер!
Тварь ожила окончательно и направилась к нам. Всё.
Тварь шагала по траве к нашему дому, и трава ломалась с хрустальным звуком. Как будто была из стекла. Я вдруг испугался, что мир остекленел, но потом до меня вдруг дошло то, что должно было дойти сразу, едва я открыл глаза.
Трава замёрзла! Ночью прошёл заморозок! Вот почему у меня болела голова, вот почему я туго соображал. Холод. Холод! В одну короткую ночь кончилось лето, и сразу, без перехода, наступила зима, я никогда такого не видел. С другой стороны, я вообще никогда не видел того, что происходило вокруг.
Тварь засмеялась своим довольным предвкушающим смехом, она чуяла добычу.
– Кто там?! – нервно спросил Костик.
Тварь приближалась по траве, хрустела льдом, выдыхала холодный пар.
Я ждал.
Тварь остановилась возле дома и постучала в стену пальцем, звук получился звонкий, какой может быть только в морозные дни.
Костик дёрнулся.
– Выходи, – произнёс вкрадчивый голос. – Я знаю, ты здесь.
И снова постучала.
– Ты хочешь кушать?
Я уже это слышал. И от этого шерсть у меня на загривке поднялась, а нос сморщился, и вылезли зубы, я готов был уже зарычать, захлебнуться истерическим лаем, но удержался.
– Выходи, – ласково прошептала тварь. – Мне скучно.
Костик задрожал. То есть зубы у него застучали, и громко так.
– Мне скучно. Я тебя жду.
– Заткнись! – крикнул Костик. – Заткнись! Заткнись!
В ответ тварь расхохоталось, жирно, с удовольствием и, как я услышал, с искренней радостью. Они так долго могут, часами, наверное.
– Заткнись!
Тварь заскребла по брёвнам, извлекая крайне неприятный скрежещущий звук, тоже знакомая штука, хорошо ещё, что не по стеклу. Но даже если не по стеклу, впечатление производит. На Костика тоже произвела. Люди боятся темноты, красных глаз и скрежещущих звуков на генетическом уровне, мне кажется, в этом большая заслуга тварей. Костик допустил ошибку, отозвался.
А потом допустила ошибку тварь.
– Иди сюда, – сказал она. – Иди сюда.