овал себя спокойнее.
Наш всякий день заканчивался одинаково: если Алиса освобождалась раньше, она ждала меня, и мы вместе брели к нашему маленькому замку на Черепаховой горе, оставляя размытые очертания школы за спинами. В тот день уйти далеко у нас не получилось. Я испытал себя, понимая, что не всегда разум преобладает над чувствами, какими бы гадкими они не были.
– Эй вы!
Голос прозвучал жёстко и решительно. Мы не обернулись. В школе, как новеньких, нас выбрали мишенями для насмешек, и каждый день бросали в нас обидные слова-дротики. Не реагировать на чужую глупость казалось мне разумным до тех пор, пока я умел сдерживать злость.
– Вы чё, оглохли там?
Алиса крепче сжала мою руку. Спину оттягивал тяжёлый рюкзак, но я старался не замедлять шаг, подгоняемый безликим голосом. Несмотря на быстрые шаги, мне хотелось повернуться и посмотреть в глаза того, чей голос заставлял вздрагивать Алису. Смесь злости и ощущения несправедливости медленно поднимались во мне, словно песчаный вихрь. Песчинки по отдельности не значили ничего, но если они, объединённые ветром, поднимались в воздух, они могли разрушить города.
Когда я решил, что преследование закончено, Алиса вскрикнула. Я не сразу понял, в чём дело. Обернулся и увидел несколько фигур.
Держась за коленку, Алиса сверлила злым взглядом наших преследователей.
– Так лучше?
Рядом с Алисой лежал брошенный камень. Через несколько секунд полетело ещё несколько камней, но все они приземлились недалеко от нас, словно их кидали не для того, чтобы причинить боль, а только напугать. Я не боялся.
– Отвалите!
Убедившись, что Алиса только оцарапала колено, я взял её за руку, и мы пошли дальше. Через мгновение меня что-то сбило с ног, а в глазах потемнело от удара. Я вслепую отмахивался, но тычки попадали мне под рёбра, а чьи-то руки сжимали горло, и я мог только хрипеть. Когда лёгкие обожгло, а руки безвольно забились в воздухе, ладони разжались, и я сделал длинный вдох, как рыба на берегу, борющаяся за воздух.
– Теперь будете знать…
В нависающем раскрасневшемся лице я узнал Филатова. Он всё время приставал к Алисе и всячески пытался заполучить её внимание. Я встал, отряхивая колени, и молча посмотрел на него. Мне казалось, что моим взглядом можно было порезаться.
– И сучку свою забери.
Последняя фраза, брошенная нарочито небрежно, сработала как спусковой крючок. Возможно, Филатов этого и добивался. Я сплюнул кровь ему на ботинки. Через секунду удары повторились. Мы дрались, словно от этого зависела наша жизнь. Я не заметил, как оказался сверху, вжимая острые коленки в бока. Мои руки колотили по худому лицу, которое с каждым ударом превращалось в кровавую кляксу.
– Матвей!
Голос звучал отдалённо и смутно, где-то на периферии моего сознания. Я даже не мог сказать, кому он принадлежал: Алисе или какому-то другому зрителю драки. Я ничего не мог сказать: казалось, все мои навыки свелись к минимуму, и теперь я умел только колотить руками по обмякшему подо мной телу, напоминавшему бесформенный мешок.
Может быть, в эту секунду я хотел его убить. Сбоку от меня раздался сдавленный крик: Алиса врезала камнем по плечу одного из преследователей. Несколько ребят разбежались, самые любопытные остались поглазеть на ненормальных Граниных.
– Да она больная… – услышал я.
– И больные не отвечают за свои поступки, – с потемневшим взглядом ответила Алиса, сжимая острый камень. Она занесла руку в воздух, и мне показалось, будто она целилась прямо в висок.
Паника подступила к горлу. Я стискивал пальцы на воротничке рубашки Филатова. Наша кровь смешалась. Испуганный взгляд Филатова скользнул по лицу. Он боялся меня. Он боялся, что я мог его убить.
Я боялся того же.
Мгновение показалось вечностью.
– Гранин!
Я не помнил, кто и как нас разнял, не помнил, как мы оказались в больнице. Не помнил я и то, как распахнулись широкие больничные двери, впуская в холодные коридоры разъярённую маму. Я не помнил, как ныли костяшки пальцев от боли, не помнил, как мама долго не выходила из кабинета врача и кричала. Она кричала и дома, расхаживая взад и вперёд под свист чайника. Я почти не помнил уважения в глазах Алисы и ощущения засохшей крови на ладони. Чужой крови. Тёмные пятна – моя терра инкогнита. Я не хотел исследовать её, ведь каждый отвоёванный шаг по неизведанной земле – шаг в неизвестность. Прыжок без страховки в бездну того, на что на самом деле я был способен.
– Ты сама учила нас защищаться, – отвечал я на крики мамы. – Не терпеть нападки.
– Защищайся сколько влезет, но оставайся непойманным. Это главное правило. Понял? – мама крепко сжимала мои плечи, разглядывая разбитое лицо в свете лампы.
– Оставаться непойманным, – бесцветным голосом повторил я.
Тот день сделал нас невидимками почти для всех школьников. С тех пор насмешки прекратились, но и никто не пытался заговорить с нами, словно мы расщепились на тысячи атомов и перестали существовать как прежние люди. Я ощущал себя тенью. Я знал, что поступил неправильно, но ничего не мог с этим поделать.
Едва ли я что-то запомнил из того дня. Я отчётливо слышал, как чей-то голос звал меня по имени.
– Матвей!
– Это несправедливо, – говорил я маме, сидя за столом и разглядывая тёмные чайные пятна на керамике.
В руках я держал любимую кружку с фламинго. Угомонив дрожь в пальцах, я плеснул ароматную заварку чабреца из чайника и долил кипятка так, чтобы ощущать приятный жар через стенки кружки. Я добавил сахар, хотя ненавидел сладкий чай, и стал методично размешивать его, звеня ложкой о белые стенки. Эти действия успокаивали меня. Возможно, я даже не собирался пить чай: меня вполне устраивал звон ложки, дробящий гневную тираду мамы.
– Прекрати! – мама вздрагивала от каждого удара ложкой о кружку и сжимала пальцами виски. Она прикрывала глаза, будто вся усталость мира поглотила её, и качала головой. – Матвей, а ну прекрати сейчас же!
После её крика я стал ещё быстрее мешать сахар в кружке, делая удары громче и чаще.
Мама бросила кухонное полотенце на стол и повернулась ко мне спиной, опустив руки по обе стороны от плиты. Тёмные волосы, небрежно забранные в пучок, выбились завитками. Полосатый сарафан натянулся между лопаток.
– Хватит!
– Это несправедливо, – повторил я, позволяя ложке наконец замереть в чёрном круге чая.
– В этой жизни не бывает справедливо, Матвей, и чем раньше ты это поймёшь, тем легче тебе будет жить.
– Может быть, я не хочу легче.
– И как же ты хочешь? – мамины вопросы делились на несколько категорий: нейтральные вопросы, предупреждающие вопросы и вопросы-нападки. На этот раз мне достался вопрос-нападка, заданный с пассивной агрессией.
– По-настоящему. Хочется жить настоящей жизнью.
– По-твоему, как ты сейчас живёшь?
– Не знаю, – я пожал плечами. – Вполсилы. Всё время чего-то жду.
– И чего тебе не хватает? – мама принялась с усердием водить тряпкой по плите. – Знал бы ты, как мне даётся эта твоя ненастоящая жизнь. И жизнь Алисы. Я кручусь как проклятая, а ты…
– Ма, скажи, ты родила нас, чтобы тебе было кого упрекать, да?
На самом деле я давно перестал удивляться тому, что мы жили втроём, а все мамины воздыхатели как-то слишком быстро испарялись.
Я крепче сжал пальцы, собираясь устроить ложкой новый перезвон. Горло всё ещё горело от цепких пальцев.
– Матвей… – снова позвал меня голос. Я разглядывал мамину спину.
– Как может быть легко, если всё, абсолютно всё в этом мире против тебя?
– Со временем это чувство пройдёт… когда повзрослеешь. Когда-то мне тоже так казалось. Может быть, и не всё против тебя, – она уже успокоилась и делала вид, будто полностью контролировала ситуацию. Мы оба понимали, что это не так, но позволяли друг другу спокойно доиграть роли матери и сына. – Может быть, найдутся те, кто встанет на твою сторону.
– Матвей!
Голос звучал приглушённо, а ладонь, сжимающая моё плечо, казалась эфемерной. Мы с Киром сидели на пластиковых стульях под новым плакатом о борьбе со СПИДом. В тот день, окружённый больничным светом, я узнал, что никакой справедливости не существует. И только чужая кровь на ладонях уверяла меня в обратном. Сидя под тихими жужжащими лампами, ощущая стягивающую кровь на пальцах, я возвращался в прошлое. Только в прошлом не было Кира, сейчас он – свет маяка, не позволяющий забыть, что я находился здесь и сейчас. Я успокоился, но только на время. До тех пор, пока меня не взволновали новые мысли: как скоро проснётся мама? И во сколько баллов можно будет оценить шторм, который поднимется в нашем доме? Загадывая наперёд, я оценивал его в тринадцать баллов из двенадцати существующих по шкале Бофорта.
Каждая мысль, мелькавшая в голове, отражалась на лице как еле заметная полутень. Только почувствовав пристальный взгляд, я повернул голову на голос.
– Спать хочешь?
Кир склонил голову к левому плечу и взглянул на меня с лёгким прищуром. Насмехался ли он надо мной или не доверял? Может быть, он просто был сосредоточен. Решив не спрашивать это вслух, я прислонился затылком к холодной стене.
– Может быть, и хочу, – уклончиво ответил я, соскабливая с ладони запёкшуюся кровь. – А, может, и нет.
Когда мы позвали Алису и Жеку, чтобы посмотреть на находку, было решено, что парня нужно отвести в больницу. Он рассказал, что развлекался с девушкой, пока на них не бросился бездомный пёс. По словам незнакомца, девушка убежала, как только пёс впил клыки в его руку. Парень лежал со спущенными штанами, и я сразу догадался, как они развлекались, пока их не потревожили.
– Ого! – воскликнула Жека. – Руку как будто через мясорубку пропустили…
– Бедняга, – отозвалась Алиса, не отводя взгляда от крови.
– Ему бы в больницу, – вклинился в обмен впечатлениями Кир.
Я молча переглянулся с Алисой. Мы понимали, что не могли оставаться здесь вдвоём: рано или поздно проснётся мама, и тогда начнётся война. Если дома будет кто-то один из нас, есть надежда, что не все падут в этой страшной семейной войне.