Дверная ручка медленно поворачивалась.
Глава IX. Чаепитие у Шляпника
– Обычно человек просыпается и не знает, что сегодня – последний день в его жизни. Лиза знала.
Я молча слушал, разглядывая узловатые вены на запястье объявившейся хозяйки дома. Морщинистая рука, сражённая тремором, наливала кипяток в кружки. На дне плавали засушенные листья черники. Как только горячая вода коснулась керамических стенок, сладковатый лесной аромат наполнил кухню. Передо мной стояла стеклянная вазочка с леденцами. Чуть дальше лежала открытая пачка печений – на вид им было лет сто, не меньше. Если попробовать надкусить печенье, можно было сломать зуб. По разумным соображениям я сидел и не двигался.
В воздухе пахло черникой, солнечный свет заливал обеденный стол, оставляя жёлтые блики на ажурных салфетках. Со стороны всё выглядело мило, и между тем я чувствовал себя Алисой на чаепитии у Шляпника.
Всё случилось стремительно. Когда дверная ручка опустилась вниз, Жека схватила Кира за руку и уволокла его в коридор, а я, пойманный врасплох, так и остался стоять на втором этаже, опираясь руками о перила.
Дверь медленно отворилась, и на пол упала полоска света. Возле двери чья-то рука водрузила маленький чемодан. Я будто бы очнулся от этого простого жеста и огляделся в поисках путей бегства. Чтобы сбежать через маленькое окошко в подвале, мне пришлось бы спуститься на первый этаж и пройти мимо входной двери. Так рисковать я не мог. Воображение уже рисовало страшные картины: кто мог вернуться в дом-призрак? Что меня ждало? Это ли проклятие за то, что мы нарушили покой дома?
Пока я думал, чувствуя проступивший на спине пот, мир вокруг меня продолжал жить. Открывшаяся нараспашку дверь впустила солнечные лучи в мёртвый дом, и вокруг силуэта появился ореол света. Я видел только тёмную фигуру. Мысли заходили в тупик, а пальцы всё крепче сжимались на перилах, будто этот жест мог удержать меня от падения в бездну страха. Я убеждал себя, что всё нормально. На самом деле всё, происходящее сейчас, никак нельзя назвать нормальным. Всё здесь было неправильным, ненормальным, и я в том числе. Я в первую очередь. Вместо того чтобы сбежать как можно скорее, я стоял и вспоминал то, что случилось в подвале. Может быть, так на нас повлияли призраки дома. Чтобы не впадать в панику от того, что происходило на первом этаже, мозг начал занимать меня другими мыслями. Когда я занят своими мыслями, я занят как никто другой: в такие моменты меня не существует для мира, а мира – для меня. В подвале было слишком темно: я не мог видеть Кира, а он – меня. Когда я поднимался по лестнице, я хотел, чтобы он видел, как я уходил. Я хотел, чтобы он знал: я сделал это специально с намерением задеть его.
Дверь со стуком захлопнулась, и я опустил взгляд. Женщина поправила фетровую шляпу и придирчиво оглядела себя в зеркало. Прямо сейчас я осознавал значимость первобытных инстинктов: животные, предчувствуя пожар, бегут к воде. Для этого необходимо чутьё. Необязательно видеть – достаточно только чувствовать. Ощущать. Бывают такие взгляды, которые можно почувствовать кожей, даже если стоишь спиной к тому, кто на тебя смотрит.
Женщина, повинуясь первобытным инстинктам, почувствовала мой пристальный взгляд, ощутила чужое присутствие в доме и вскинула голову, точно зная, где я стою.
Я пригнулся, глядя на оживший призрак дома через деревянные перила.
Наши взгляды встретились. Это длилось всего секунду или целую вечность – когда дело касается взглядов, трудно измерить их временем.
Я приготовился врать, но ни одна из заготовленных фраз мне не понадобилась.
– Разве сегодня вторник? – буднично спросила женщина. – Обеденное время прошло, пора пить чай.
Так мы и оказались за кухонным столом. Сначала там сидел только я, но вскоре на звон кружек пришли Жека с Киром. Казалось, будто дом был единым целым с хозяйкой, и та знала, что я не был одиноким гостем. Когда вышли Кир с Жекой, она нисколько не удивилась: только поставила на стол две кружки. Мы узнали, что призрака звали Эллой, и что на самом деле она не была никаким призраком. Элла возвращалась в этот дом каждое лето, чтобы провести немного времени со своей погибшей дочерью. Заметив наши скептические взгляды, она добавила:
– Все вещи хранят воспоминания. Прикосновения. Всё, к чему я здесь прикасаюсь, помнит отпечатки пальцев Лизы. Когда-то она помогала вязать мне эти ажурные салфетки, когда-то и она крутила эти кружки в руках. – Элла скосила взгляд на кружки в наших руках. Повинуясь порыву, я медленно отодвинул от себя кружку. – Эти невидимые частички, оставшиеся здесь, проникают в мои ладони, поднимаются к плечу и достигают сердца.
Жека посмотрела на меня взглядом «эта старуха точно свихнулась». Вот почему дом не показался мне заброшенным. Каждое лето его приводили в порядок.
– Сюда постоянно пытаются забраться любопытные дети. Вы не первые, – этой фразой она отняла у нас право считаться первооткрывателями. – Эти чёртовы дети постоянно бьют окна, разрисовывают стены и портят клумбы. Настоящие свиньи! Считают, будто дом проклят…
Я опустил взгляд. Ведь и мы были такими же детьми.
– Ничего-ничего, – сказала Элла, заметив наше смущение. – Виктор всё время наводит здесь порядок перед моим приездом. Если вы понимаете, о чём я говорю.
Мы не понимали.
– Это даже хорошо, что вы здесь, – продолжала Элла, подливая из чайника кипятка в кружки. – Возвращаться в пустой дом всегда плохо… А ты, кстати, похожа на Лизоньку, – взгляд Эллы обратился к Жеке.
Комплимент звучал неутешительно: наверное, никому не хотелось быть похожим на мёртвого человека. Жека растерянно поправила голубые косы и сгорбилась.
В какой-то момент из сказочного чаепития со Шляпником я попал в другую сказку: теперь я ощущал себя Гензелем, пойманным в ловушку старой ведьмой. Пряничный домик скоро перестанет казаться милым, а чай превратится в яд.
На самом деле я не был уверен, что Элла хорошо видела: на нас смотрели тёмные мутноватые глаза, затянутые катарактой. Серые пятна растекались по чёрным радужкам, словно мазутные пятна на земле. У соседа по лестничной клетке из моей прошлой жизни была катаракта, и мама говорила, чтобы я не подходил к нему, потому что это заразно. Я верил маме, ведь она не могла врать. Спустя несколько лет я узнал, что катаракта незаразна, и что мама врёт куда лучше, чем другие люди.
В уголках глаз Эллы расходились морщинки. Я разглядывал её без стеснения, надеясь, что её нисколько не заботили мои взгляды. Она выглядела одинокой, забытой, как все те вещи, оставленные в подвале. Может быть, ей не с кем было поговорить.
Она всё время поправляла прядь волос, падающую на лицо, и не замолкала ни на секунду.
– Виктор – мой сын, – пояснила Элла. Складывалось впечатление, будто она говорила не с нами: вспоминала свою жизнь, перебирая куцые обрывки памяти.
– А где он сейчас? – впервые за полчаса я услышал голос Жеки.
Наверняка она боялась, что тот мог вернуться в любую минуту. Он явно не будет рад нам, как Элла.
– Он уже уехал. Он никогда не остаётся здесь.
Мы расслабленно выдохнули.
– Вы сказали, что Лиза знала о том, что это её последний день. – Когда я заговорил, Кир и Жека посмотрели на меня так, будто я предложил им выскочить из окна многоэтажки. Выдержав удивлённые взгляды, я продолжил: – почему?
– Потому что она убила себя, глупышка, – морщинистая рука потянулась к моей голове, чтобы встрепать лёгкие кудри, но я медленно отклонился в сторону. Рука, словно ядовитая змея, покружила в воздухе в поисках жертвы и легла обратно на стол. Сухие жилистые пальцы смяли ажурную салфетку. – Всякий человек, решивший убить себя, знает свои последние минуты.
– Разве вы не любили её?
– Конечно, любила, – Элла нисколько не смутилась моим вопросом, и я почувствовал благодарность. – Понимаешь, в чём дело, дорогуша, – она не знала моего имени, поэтому время от времени придумывала мне ласковые клички. Материнская забота, запертая внутри, прокладывала себе ход через тёмные уголки души. – А ты почему ничего не ешь? – забыв, с чего начала, она пододвинула к Киру вазочку с леденцами. – Так вот… Для тех, кто дорожит тобой, ты – самый лучший. Тот самый. Самый любимый, самый-самый. А для кого-то другого тем самым человеком будет совсем иной человек. Понимаешь? Нельзя быть тем самым для всех, но все мы для кого-то те самые. Понимаешь? – она повторяла один и тот же вопрос, словно объясняла теорему Пифагора. – Моя Лиза была для меня самой лучшей, но многие её не принимали… Ей было мало моей любви, понимаешь? Она хотела стать той самой для человека, которому было всё равно. Понимаешь?
Я молча опустил взгляд, разглядывая стёртый линолеум, выглядывавший из-под ковра. В конце концов, подумал я, виновата любовь. Всё всегда сводится к любви. Из-за любви пишут песни, из-за любви совершают безумные поступки. А ещё из-за любви умирают. Из-за любви или из-за её отсутствия.
Огладив пальцем каёмку кружки, я скосил взгляд на входную дверь: мысль о побеге всё ещё жила в голове. Только это казалось нечестным: мы разбили окно, вторглись в чужое пространство и теперь собирались сбежать. Я видел это по напряжённым позам Кира и Жеки. Им не терпелось уйти. Они сидели, слегка развернувшись к двери.
– Вот и ты для кого-то такой же человек, да? Тот самый. – Мутные глаза уставились на меня.
– Я в общем-то… – мне не хотелось откровенничать перед Жекой или Киром, не хотелось жаловаться и обнажать свои мысли, но этот вопрос по-настоящему задел меня. Задел настолько, что я, возможно, почувствовал себя самым одиноким человеком в мире. – Да, наверное, – коротко ответил я, дёргая плечом. – Вы надолго здесь?
Боковым зрением я уловил движение Кира: он развернул леденец и крутил фольгу в руках. Я чувствовал его взгляд. Возможно, потому что я хотел чувствовать, а возможно, я действительно мог отличить его взгляд от других взглядов.