– Это невозможно. Ты не понимаешь, о чём просишь…
Оглядевшись, они понизили голоса, и я перестал понимать слова, брошенные сгоряча. По губам мистера N. я прочёл: «Заткнись, хватит!».
Мне хотелось отвлечь их друг от друга. Отвлечь мистера N. от мамы. Недолго думая, я поднял с земли первый попавшийся камень и подбежал к окнам. Нагретый камень удобно лежал в ладони. Через секунду раздался звон битого стекла.
Когда мистер N. обратил внимание на звук, мы уже убегали вглубь двора. Я слышал крики, и моё сердце ликовало.
Мы зашли в то же кафе, в котором были в первый день знакомства с Киром. Тогда коленки горели от стёсанных ран, сейчас же кожа затянулась белыми шрамами. Изменилось не только это, и все чувствовали перемены в воздухе. Они пахли фисташковым мороженым и клубничным коктейлем Алисы.
Та сидела напротив. Она сняла очки, поглядывая на нас с Киром, и не спеша потягивала коктейль из трубочки. Кир, сидевший рядом со мной, выковыривал орехи из мороженого, а я размазывал подтаявшее мороженое ложкой по стеклянному дну креманки. Есть мне совсем не хотелось.
– Вот ублюдок, – Алиса облизала трубочку.
– Интересно, что он хотел… – я воткнул ложку в мороженое.
– Как будто ты не знаешь, что все мужики хотят от нашей мамы. Вообще-то все мужики хотят одного и того же, уж поверьте мне, – она с прищуром посмотрела на нас с Киром, сканируя внимательным рентгеновским взглядом, и криво ухмыльнулась уголком рта. – Ну ладно, все, кроме вас. Вы славные ребята.
Я не знал: счесть это за комплимент или за оскорбление. Судя по замешательству на лице Кира, он думал о том же.
На секунду я задумался, но потом покачал головой.
– Не знаю… Мне показалось, они говорили о чём-то другом.
– Всё равно он урод.
Кир тактично не вмешивался в наш разговор, изображая огромный интерес к трещинкам в столешнице.
– Нужно узнать, чего он хотел, – вновь заговорила Алиса, и я молча кивнул. – Теперь, по крайней мере, мы знаем, как он выглядит.
Я понял, что едва ли запомнил его внешность. Только гладко выбритые щёки, квадратный подбородок и тёмные, почти чёрные, глаза.
Через полчаса мы без настроения попрощались с Киром и на велосипеде поехали в большой и одинокий дом на Черепаховой горе. С Алисой мы молча разошлись по своим комнатам, не обмолвившись и словом с тех пор, как вышли за двери в кафе.
Дом пустовал. Вместо мамы остался только приторный запах духов. Мама была с ним – с тем, кто никогда не станет нам отцом.
Сев на кровать, я расстегнул пуговицу на джинсах и потянул их вниз. Из кармана выкатилось что-то маленькое и блестящее, замерев у босых ног. Вглядываясь в блеск на полу, я поднял находку.
Я надел подвеску на шею, и нагретый металл прилип теплом к коже. Это было медное перо с чёрной бусинкой.
Один подвиг – одно перо.
Глава XI. Чисто гипотетически
Пока мама копалась в саду, в очередной раз пытаясь привести его в надлежащий вид, я растянулся в тени яблони с книгой на коленях. Я читал Керуака, а медное перо блестело у меня на груди.
Алиса лежала недалеко от нас: в джинсовых шортах и в коротком топике. Несколько минут она с усердием растирала крем от загара по бледной коже, после чего легла в траву и надела наушники. Каждое действие сопровождалось демонстративным молчанием, но я знал, что Алиса на самом деле слушала наш разговор: один наушник болтался у её плеча. Тот факт, что Алиса и мама находились в нескольких метрах друг от друга, давал мне слабую надежду на их примирение. Мама по-прежнему разговаривала только со мной, хотя время от времени поглядывала на Алису. Та, в свою очередь, делала вид, что ничего не замечала. Сейчас, по крайней мере, в эту секунду, я чувствовал себя самым адекватным представителем семьи Граниных.
Мама в перчатках отламывала сухие ветки с кустов малины. Я лениво разглядывал её из-под тени ресниц: мне хотелось немедленно нарушить тишину и сказать, что я всё знаю. На секунду я представил, как рассказываю о мистере N. и об их ссоре. Я не произнёс ни слова: отыскивал взглядом синяки на мамином теле или другие повреждения. Обычно мама тайком наблюдала за мной, а сейчас мы поменялись ролями. В каждом движении я искал неуловимые изменения, несущественные детали, выбивающиеся из привычной рутины нашей жизни. Никаких изменений не было.
Перелистнув страницу, я заметил на себе мамин взгляд. Сдул чёлку со лба и склонил голову.
– Что?
– Ничего…
– Я так и подумал.
Я снова принялся за чтение, найдя пальцем нужную строку, и почувствовал очередной взгляд мамы. Она явно хотела со мной поговорить: возможно, она считала, будто я умел телепатически читать мысли, поэтому попыталась передать мне взглядом невысказанное. Может быть, она догадалась, что мне всё известно? Увидела в моих глазах тысячи вопросов и страх, что прошлое может вернуться?
– Между прочим, – сказала она после недолгого молчания, – Ромео было столько же, сколько и тебе, когда он убил себя.
На губах мамы появилась мимолётная ухмылка. Уголок рта приподнялся, и родинка на щеке поднялась чуть выше.
– Спасибо за предупреждение, ма, но я не влюблён, – повторил я, поднимая взгляд. – И, кажется, мы не держим дома яд… К тому же, у меня нет склонности к суициду. Или это передаётся по наследству?
Я выгнул бровь, ощущая себя победителем в словесной дуэли.
Мама повязала чуть выше колен длинный сарафан в пышный узел на бедре. Лёгкая ткань струилась складками по загорелым точёным ногам. Мышцы, натянутые под кожей, плавно двигались, образуя рельеф, и я смотрел на маму взглядом скульптора, будто одна из его греческих статуй ожила и обрела блеск в глазах. Ничего удивительного, подумал я, что мужчины обращают на неё внимание. С одного взгляда трудно догадаться, что у ожившей статуи все ещё каменное сердце.
– В последнее время ты какой-то странный, – заключила мама, с треском отламывая сухую ветку от куста, и очарование рассеялось. Мама снова стала просто мамой.
Мимо меня с жужжанием пролетел шмель, и я невольно сжался, прижав книгу к груди как щит. Когда шмель скрылся в траве, я облегчённо выдохнул.
– Странный потому, что не сижу дома?
Алиса молча перевернулась на спину: белокурые волосы упали на зелёную траву. В прядях запуталось несколько цветов клевера. Щёки покрылись лёгким румянцем от жары и утреннего загара. На правой скуле, в лучах солнцах, две родинки стали выделяться ярче как пятна шоколада. Алиса положила ногу на ногу и развела руки, пропуская сквозь пальцы траву. Прямо сейчас моя сестра напоминала мне Белоснежку: казалось, по её зову должны были собраться все дикие зверьки и насекомые.
Любой, кто не знал Алису, подумал бы, что она сейчас безмятежна и расслаблена. Сосредоточенное внимание выдавала левая изогнутая бровь. Алиса вслушивалась.
– Просто не такой, как всегда, вот и всё.
– Может быть, твои дети выросли, а? И теперь не могут всё время сидеть дома…
Раньше меня это не особо беспокоило, но сейчас я знал, что за стенами нашего дома открывался большой неизведанный мир.
Я положил книгу на колени корешком вверх и прижался спиной к шершавому стволу яблони. Рядом со мной лежало несколько подгнивших яблок. Учуяв сладкий аромат, я невольно вспомнил разговор с Киром на лужайке перед школой. Тогда было жарко, как и сейчас, только солнце стояло выше.
– И когда вы только успели? – мама разогнулась, смахнула с лица тёмную прядь локтём, чтобы не испачкать лицо грязью, и окинула меня внимательным взглядом. Я по-прежнему не находил в ней ничего, что бы говорило об её новой связи с мужчиной. Даже аромат духов куда-то испарился. – Начинаю подозревать в себе ранний Альцгеймер…
– Ма, тебе всего лишь чуть больше тридцати… – я улыбнулся.
– Не говори это вслух! – она нахмурилась, стягивая с рук грязные перчатки. – И не называй меня так при людях. Никогда!
– Как? Мамой?
Она выгнула бровь и села рядом со мной. Теперь её лицо пересекали дрожащие тени ветвей яблони. Вблизи я учуял запах сигарет, горький и густой.
– Как думаешь, Алиса захочет со мной поговорить?
– Об этом стоит спросить у неё.
Мама рассеянно обвела взглядом сад. Её неподвижный взгляд упёрся в одну из маленьких статуй. Несколько минут мы сидели молча. Я ловил между пальцев ноги солнечный луч, а трава щекотала ступни. Прямо сейчас я должен был беспокоиться о мамином мистере N., но меня заботили совсем другие мысли, и от этого я чувствовал себя неправильно.
С тех пор, как мы побывали в заброшенном доме, я навещал Эллу уже несколько раз. Мы пили кофе с молоком, чай с замороженными ягодами брусники, пекли морковный торт и разговаривали одновременно обо всём и ни о чём на свете. Я чувствовал одиночество в каждом её движении и не хотел, чтобы мама со временем стала такой же – маленьким, ничего незначащим призраком в пустых коридорах дома.
Разговоры с Эллой всегда заставляли меня думать о том, чему я раньше не придавал значения.
– Трудно понять, чего ты хочешь от жизни, когда тебе всего шестнадцать лет, – я отложил книгу и посмотрел на маму. В её глазах я хотел увидеть ответы, но видел только собственное отражение в узких зрачках.
– В любом другом возрасте тоже, – резонно заметила она, отряхнув подол сарафана от пыли. – Я тоже не знаю. Думаешь, другие знают? Они притворяются.
– Значит, мы все – просто дети в этом огромном мире?
На мгновение я ощутил доверие между нами, хрупкое и пугливое, и мне захотелось поделиться с ней обо всём, что случилось. О Кире, о Жеке… о многом другом.
– Дети, которые научились платить по счетам и считать деньги. Жить по взрослым правилам. Вообще знаешь… любовь – корень всех бед. Иногда, если повезёт, она бывает взаимной, но чаще всего она разбивает нам сердце.
– Ма, к чему ты опять клонишь? – Я нахмурился. – Можешь не беспокоиться, моё сердце в порядке.
Её взгляд остановился на чёрном шнурке у меня на шее, и я спрятал перо под футболкой.
– Порой трудно заметить, когда порядок переходит в хаос. Матвей… – мама задумчиво прикусила губу и понизила голос, чтобы Алиса нас не услышала. – Как бы ты отнёсся к тому… – она снова замолчала и стала крутить серебряное кольцо на указательном пальце.