Под кольцом осталась белая полоска незагорелой кожи.
– К чему? – я сразу же насторожился.
– Давай представим чисто гипотетически…
Я кивнул, пока не зная, что придётся представлять. Мама с опаской бросила взгляд на Алису.
– Ты бы хотел, чтобы у тебя был брат? Чисто гипотетически, естественно.
Мимолётное желание поделиться с мамой тайной о своих друзьях вмиг испарилось. Порой доверие, выстроенное годами, исчезало после одного неверного слова. Слово – изощрённое оружие: его можно сделать лёгким, как пёрышко, а можно превратить в заострённый клинок.
– Чисто гипотетически? – я невольно приподнялся, а мой голос нарушил спокойствие спящего сада. Я скрестил руки, защищаясь.
Алиса повернула голову и заинтересованно взглянула на нас. Я сжал кулаки.
– Чисто гипотетически, – со смущением подтвердила мама.
– Чисто гипотетически у меня уже был брат, – мой голос прозвучал резче и холоднее, чем я хотел.
Во взгляде мамы мелькнули обрывки прошлого: я видел это по появившимся морщинкам в уголках глаз. Никто из нас не оправился от того, что произошло, но и никто не собирался признавать этого. Я вспомнил безымянную могилу, цветные камушки на надгробии, принесённые Алисой, вспомнил плач мамы, когда та думала, что её никто не слышал, и собственную бессильную ярость. Я вспомнил всё: на самом деле я просто ничего не забывал.
– Ладно, давай забудем, что я сейчас сказала.
– Ты что…
Я резко повернулся к маме и уставился на неё.
– Нет, – когда я продолжил смотреть на неё, она повторила: – нет! Я не беременна.
– Ма?
– Разве я когда-нибудь тебе врала?
Я промолчал. Несколько минут я разглядывал копошащихся в траве букашек.
– Такие вопросы не задают просто так, – заключил я, по-прежнему не глядя на маму.
– Конечно, ведь тебе же виднее в свои шестнадцать, – она покачала головой. – Я спросила это у тебя, потому что ты более рассудительный, чем Алиса.
– Но это же чисто гипотетически… Значит мы говорим о том, чего нет, так?
– Так. Чисто гипотетически, – снова подтвердила она. – Ты бы хотел уехать отсюда?
– Сегодня день гипотетических вопросов что ли?
Наш разговор мне не нравился. Я встал, размял мышцы шеи и поднял с земли книгу. На обложку падал луч солнца: на ощупь она стала горячей.
– Нет, – нарушил я молчание. – Не хотел бы.
– Я думала, тебе никогда не нравился наш дом. К тому же, мне казалось, у тебя нет здесь друзей.
– Ты ошибалась, – я дёрнул плечом. – Чисто гипотетически у меня есть друзья, ма, вопреки твоему чисто гипотетическому желанию запереть меня дома.
– Вообще-то всё не так…
Я не слушал: быстро прошёл мимо лужайки с Алисой и оказался внутри холодного дома. Я всё ещё не мог поверить, что мама всерьёз спрашивала об этом, а главное, я не мог представить, какое будущее сулил этот разговор.
Случившийся разговор казался мне недоразумением. Неужели мама могла с нами так поступить? Неужели она беременна от мистера N.? Нет, конечно нет! Я вспомнил большую ручищу на мамином плече и помотал головой. Всё это – неправда. Один из кошмарных снов. Иногда я просыпался от ощущения чьей-то руки, закрывавшей мне рот, иногда я просыпался от бешено колотящегося сердца и долго вглядывался в темноту, выискивая растревоженные ночные тени. Прямо сейчас я тоже должен был проснуться.
Я ущипнул себя за локоть и беспокойно походил по коридору, превращаясь в одного из призраков дома на Черепаховой горе. Быстро взбежав по лестнице на второй этаж, я переоделся.
Через полчаса мой велосипед лежал в траве перед фасадом заброшенного дома, а сам я сидел на кухне Эллы, медленно пересказывая всё, что случилось. Мы много говорили обо мне и никогда – о её дочери. Я всё ещё не знал, что вынудило Лизу расстаться с жизнью.
– Время не стоит на месте, – сакраментально изрекла Элла, наливая чай в керамическую чашку. – Время идёт, одни призраки подменяют других призраков.
Элла всегда говорила загадками, и по большей части я её не понимал, но мне становилось легче, когда она внимательно меня слушала. Она слушала и не пыталась подогнать моё мышление под своё собственное. Она принимала мои мысли такими, какими они были, даже если я говорил всякие глупости. Именно поэтому я так часто ссорился с мамой: она хотела, чтобы я думал, как она. Но я никогда не был похож на неё.
– А если я не хочу расставаться со старыми призраками?
Я наблюдал, как Элла кидала в чашку замороженную бруснику, и поджимал губы. Хорошее настроение закончилось в тот момент, когда закончился наш с мамой разговор.
– Ты ведь не знаешь, будут перемены к лучшему или нет. И не узнаешь, пока они не произойдут.
Элла со скрипом отодвинула стул и селя рядом со мной. Я отхлебнул горячего чая, обжигая язык, и сморщился.
– Я не хочу брата. И уезжать не хочу.
– А ведь когда-то ты не хотел приезжать сюда, да?
– Это другое…
– Разве?
Ответить мне было нечего, поэтому я снова принялся за чай. Подул на чёрную поверхность, видя несколько всплывших ягод, и сделал маленький глоток. Сладкий аромат и тихий, вкрадчивый голос Эллы успокаивали меня. Сейчас всё произошедшее не казалось мне настоящим кошмаром. Я старался рассуждать здраво. Во-первых, я ничего не знал наверняка. Может быть, мама и правда не была беременна. Во-вторых, пустые разговоры ничего не значили.
Обычно так бывало после кошмаров: стоило только проснуться с дрожащим сердцем, увиденный кошмар казался самым ужасным и реалистичным видением. Днём воспоминания о нём притуплялись, и плохой сон уже не выглядел таким зловещим.
Я пообещал себе во всём разобраться и только после этого делать выводы. Я пока не знал, стоило ли рассказывать Алисе о случившемся. Она всегда жила эмоциями. Ухудшать обстановку в нашем доме мне совсем не хотелось, к тому же всё начало налаживаться. До сегодняшнего утра.
По всей видимости, Элла прочла все эмоции на моём мрачном лице и подсунула мне круассан с шоколадом.
– Мама говорит, что от сладкого можно потолстеть. А толстых никто не любит.
– Правда? – Элла снисходительно улыбнулась.
Я быстро закивал.
– Ладно, не пропадать же добру, да? – она бросила на меня задумчивый взгляд и расстроенно покачала головой. – Тогда я сама его съем.
– Думаю… – я вытянул руку, и пальцы зависли над круассаном. – Что моя мама несправедлива.
Одним движением я подцепил круассан и разом откусил половину. Шоколадная начинка испачкала губы.
– Любят всяких, Матвей. Любовь, она… не имеет форму, понимаешь? Неважно, толстый ты или худой, грустный или весёлый. В любви нет никаких рамок, она не делится на правильную или неправильную. И любовь всегда тебя найдёт.
– Вы помните, как влюбились?
– Конечно! Такое случается только раз…
Я постарался вспомнить всех маминых мистеров N. Сколько их было в нашей жизни и сколько ещё будет?
– И как же понять?
Мне пришлось прерваться, чтобы дожевать круассан. Как только я с ним расправился, я сделал глоток остывающего чая и внимательно посмотрел на Эллу. Тёмные глаза внимательно глядели на меня. Возможно, на моём месте она представляла свою дочь, и от этого мне становилось не по себе. Может быть, Элла говорила мне всё, что не успела сказать ей. Чтобы её слова не исчезли, не рассыпались прахом и не растворились бесследно. Она говорила, чтобы эти слова жили хоть в ком-то.
– Понять что?
– Что это тот самый человек, – мы снова вернулись к нашему первому разговору. – Что это тот самый раз.
– Никак, – она пожала плечами. В искусственном свете лампы морщинки на её лице выделялись особенно ярко. Бледная кожа с синими прожилками, морщинистые дрожащие руки, тусклый взгляд… Только сейчас я понял, как Элла была далека от своей первой влюблённости, и как я – близко.
Элла встала, отодвинула чашку и молча скрылась в гостиной. Я решил, что надоел ей с глупыми разговорами, и поднялся со стула. Мне стало неловко.
Наверху я услышал звук, похожий на выдвигание деревянных ящиков, и вместо того, чтобы развернуться и уйти, я побежал наверх. Только оказавшись перед дверью комнаты, откуда исходил источник звука, я замедлил шаг. Осторожно толкнул дверь и нырнул в полумрак.
В комнате кружилась пыль. Затхлый сырой запах тут же ударил в ноздри. Похоже, Элла была тут нечастой гостьей, и эта комнатка превратилась в призрак.
Элла, надев очки, сидела на полу и перебила старые, выцветшие по краям фотографии.
– Вот, – она ткнула пальцем в фотокарточку. Я сел рядом и осторожно взял фотографию в руки, чувствуя, как прикасался не к старому глянцу, а к дорогим воспоминаниям.
Я сразу же узнал Эллу. Не ту Эллу, которая сидела передо мной полупрозрачным призраком, сокрушаясь о прошлом, а ту Эллу, которая светилась от счастья. Тёмные большие глаза, гладкая кожа, пышные каштановые волосы… Рядом с ней был мужчина. Такой же счастливый.
– Первая любовь, – прошептал я, разглядывая мужчину.
– И последняя, – мрачно добавила она. – Так вот, это нельзя понять, Матвей. Но можно почувствовать.
– И как же это почувствовать?
– Сердцем.
Такой ответ меня не устраивал. Я надеялся отыскать единственно правильную формулу подобно краеугольному камню, но сейчас я всё ещё не понимал, как не совершить ошибку. Как не бегать от одной фальшивой влюблённости к другой, словно моя мама, в надежде, что одна из них окажется той самой.
– Ты всё поймёшь, – добавила Элла, видя мои сомнения. – Просто позволь себе чувствовать.
Просто позволь – это звучало так, будто я мог переключить в себе тумблер и настроиться на нужную волну. Под пристальным взглядом Эллы я кивнул, делая вид, что всё понял, и она забрала у меня фотографию. Аккуратно вложила её в стопку и спрятала в железной коробке из-под печений.
Этот жест говорил: «время для воспоминаний закончено». Когда-нибудь и мои воспоминания окажутся в железной коробке.
Ещё полчаса я послонялся по дому подобно призраку, бесцеремонно заглядывая в каждую комнату, снова вернулся к карандашным рисункам Лизы и спустился к Элле. Мы выпили чай, разговаривая об одной из пьес Шекспира, которую я недавно прочёл, и я уехал. Уехал, оставив Эллу наедине с железной коробкой воспоминаний. Я не оборачивался, но знал, что Элла стояла у окна, сдвинув штору полупрозрачными артритными пальцами, и смотрела мне вслед. Тусклые глаза, утратившие жизнь, следили за мной, пока я окончательно не скрылся за поворотом.