— Ты не говорила, что два! — не унималась мама.
— Господи, мам, тебе что пять лет? Слей сок, добавь два яйца, если жидко, бахни крахмала побольше. Это же элементарно, мам. Меня только что размазали по витрине чертовой кафешки, как кусок дерьма. Я ничтожество, потное и уставшее. Я пустое место. А ты мне про драники, мам. Про сраные дарники! — хотела сказать Соня, но сказала лишь. — Я приду вечером и пожарю, не расстраивайся.
И повесила трубку.
Электричка дернулась, медленно покатилась от перрона. Телефон хранил в себе три пропущенных от Володьки. И сообщения в каждом мессенджере, где они когда-то перекидывались смешными картиночками и планами на выходные. Вот тебе кот, застрявший в коробке. Ха! Вот тебе енот на задних лапках. Ха! Пойдем в субботу в театр? Нет, давай закажем пиццу и не вылезем из постели до вечера. А вечером в театр? А вечером в театр.
Что ему нужно, громкому этому, смешному и быстрому, как молодой джек-рассел-терьер? Забрать чехол от ноутбука? Номер их общего знакомого? Адрес той кофейни в Питере, где они ели божественные миндальные корзиночки с вишней? Чего он хочет? Попросить денег в займы? Или укрытие на старой отцовской даче от коллектора? А может, позвать ее замуж? Вот так. Сходу. Без извинений, просто зачеркнув все, что они успели друг другу высказать с горяча. Ладно, пусть не замуж. Просто встретиться. Поехать в Питер за миндальной корзиночкой. Или на старую отцовскую дачу, ловить мелкую рыбешку в Клязьме, жечь костер, жарить на нем кусочки хлеба, целоваться вымазанными в саже губами.
Пальцы почти не дрожали, когда Соня разблокировала телефон и ткнула в первую иконку мессенджера с красной единичкой в углу.
«Привет, Сонь. Срочно нужно десять тысяч до конца месяца, не выручишь?»
Надо же, угадала.
Пальцы совсем не дрожали, пока Соня методично добавляла Тихонова в черный список. Везде, где они когда-то перекидывались смешными картиночками. И планами на выходные, которые, впрочем, всегда были за ее счет.
Электричка покачивалась, то тормозя, то ускоряясь. Рядом уселся пожилой дядечка, широко расставил ноги, распахнул газету, и прикрыл Соню от лишних взглядов. Она быстро вытерла две мокрые полоски на щеках, достала пудру, поправила тон, даже губы подкрасила зачем-то. Будто сегодня ее ожидало что-то еще, кроме папиного пальто и маминых драников.
Пальто!
Адрес химчистки нашелся не сразу, подключенный к вагонному интернету телефон долго мерцал загрузкой, потом нехотя поделился номером. Ехать от станции и правда было далеко. Времени работы на сайте не оказалось. Пришлось звонить. Раз гудок, два.
— Химчистка «Сударь», говорите, — прошелестело на том конце несуществующего провода.
— Подскажите, вы до которого часа сегодня?
— Уже закрылись.
Соня глянула на часы.
— Как?
— Короткий день. Вообще-то пятница сегодня.
— А завтра вы работаете?
— Нет. А в понедельник у нас учет.
И снова гудки. Раз. Два. Три. Это пенни начали капать на папин счет. Соня нажала отбой и прислонилась лбом к окну. Стекло успело нагреться и запотеть от коллективного дыхания. Хотелось спать. Еще хотелось сдохнуть, но это чувство было скорее перманентным. Эдаким фоновым шумом. Постоянным насморком. Хронической мигренью.
У вас тревожность? Вы быстро устаете? Ничто не радует? Мир кажется присыпанным пылью? Кругом одни мудаки и уроды? Люди используют вас по первой необходимости, ничуть не ценят ваших усилий, а после сдают в утиль? Поздравляем, ваш поезд прибыл на станцую «Взрослая жизнь», просьба покинуть вагон.
— Следующая станция «Платформа 43 км», — механический голос глотал окончания, тонул в шуме и скрежете, но Соня расслышала.
Оглянулась. Никто не поднял голову, не оторвал глаз от планшетов. Все ехали домой. Вот только Сонин дом был совсем в другой стороне.
— Простите, — позвала она дядечку с газетой. — А куда мы едем?
Он поднял кустистую бровь, глянул с улыбкой.
— Не знаю, куда ты, милочка, а мы все в Софрино.
Твою же мать.
— Спасибо, — пробормотала Соня и вскочила.
Электричка успела подползти к станции и остановилась. Лязгнули двери. Соня пробежала по проходу, выскочила в тамбур, спугнула двух подростков, курящих вонючие сигаретки, и шагнула на перрон. Электричка обдала ноги жаром и медленно двинулась к славному городу Софрино. А Соня осталась.
Платформа без названия выглядела уныло и обезличено. Бетонные платформы, два синих навеса, между перронами — пути, поросшие кое-где жухлой травой. С одной стороны от станции раскинулась площадь, Соня прищурилась, чтобы разглядеть. Блеклые ларьки и будки, у остановки пыхтит маршрутка, тетка в растянутом платье торгует помидорами. Кучка машин с желтыми шашечками ожидает клиентов. Соню, например.
Как еще выбираться отсюда?
Можно подняться на мост, спуститься с другой стороны, запрыгнуть в электричку и выйти на первой же знакомой станции. А оттуда пилить домой. Часа полтора, как минимум.
С этого же моста можно выйти в город, сесть в машину с шашечкой, назвать адрес и согласиться на любую, даже самую сумасшедшую цену, лишь бы минут через сорок оказаться дома. Забраться под душ и долго реветь, глотая ледяную воду, пока ноги не сведет, а губы не посинеют.
Других вариантов не было. Ни единого. Направо пойдешь, полдня в электричках потеряешь. Налево пойдешь, отдашь последние деньги таксисту.
Может, в приложении дешевле будет? Соня нащупала в сумке телефон. Тот успел нагреться, опасное тепло разлилось по его пластиковой спинке. Соня щелкнула раз, другой. Экран и не думал вспыхивать. В отличии от людей, техника имеет полное право отключаться, стоит ей устать.
Все это было уже смешно. Тем самым истеричным смехом, который легко переходит в рыдания, с всхлипами, захлебываниями и причитаниями. На платформе даже свободной лавочки не было, чтобы перевести дух. Да что же такое-то? Какие небесные силы нужно прогневать, чтобы свалилось все и сразу. Что за судьбоносный знак оказался пропущен, и жизнь пошла не в ту сторону? Не по тому пути.
Соня оперлась о решетку заборчика, зажмурилась до мельтешения под веками. Только не реви. Не реви, слышишь? Не смей тут разреветься. Выбирай. Можно ехать домой на электричках. Долго и дешево. Можно на такси. Быстро и дорого. Третьего не дано.
Где-то за границей тьмы, в которую, как в стоячую воду, так легко было погрузиться, переливчато запела птица. Ей ответила еще одна. Трели слились, закружились, зазвенели серебряным колокольчиком, понеслись куда-то ввысь и вверх, в бескрайнее и прекрасное. Куда Соне дороги не было. В груди тоскливо закололо.
Соня открыла глаза. За платформой, прямо под ее бетонным телом, уродливо вытянутым и крошащимся, раскинулось поле. Откуда только взялось оно рядом с пахнущей чебуреками площадью, таксистами и растянутым платьем тетки с помидорами? Высокая трава тянулась к пронзительно голубому небу. Ветер гладил ее, перебирал ласковыми прикосновениями, как любящий хозяин шерсть старого пса. В зеленом переплетении покачивала пышными головками кашка, люпины наливались синим, духмяным, заслоняли собой приземистые васильки, они легко слились бы с небом, подними их кто-нибудь повыше. Желтые одуванчиков уже поседели, приготовились лететь тысячью маленьких парашютов, над ними жужжал недовольный шмель, мохнатый и толстый. Захотелось потрогать его. Кончиком пальца в мягонький бок.
Но больше всего хотелось зайти в это бескрайнее, пахучее, разогретое на солнце море из травы и цветов, опустить на его дно и затихнуть. Только время шло, вдалеке уже гудела электричка, таксисты жарились на площади. Мама ждала драники, отец — пальто. Володька Тихонов искал десять тысяч до конца месяца. На Сониной карте как раз осталась последняя десятка, может, стоит помочь? Только телефон сдох. И мечты о новой работе тоже. И весь этот мир, суетной, душный и дурно пахнущий, кажется, тоже приказал долго жить. Сколько ни беги по нему, в погоне за всяческими благами, обязательно вляпаешься в грязь и гниль. А в итоге убежишь в далекие дали от себя самой. Куда угодно, только не к успеху. Куда угодно, но счастья там не отыскать.
Соня оттолкнулась от заборчика и пошла к лестнице, ведущей от платформы к полю. Медленно, будто через толщу воды, с трудом отдирая ноги от плитки. Через силу, нехотя даже, но пошла. А когда спустилась на шесть раскрошенных ступеней, скинула неудобные босоножки и утопила босые ступни в горячей пыли, то поняла, что все это — суматошное и пустое, больше ее не волнует. Пахло полуденным жаром и цветущей травой. Гудела подошедшая электричка, но спешить на нее не хотелось. Хотелось сливочного пломбира и студеной воды из колонки. Но это потом.
Соня вошла в траву, будто она и правда море. Зеленое, живое море. Кашки одобрительно покачивали белыми пышными головами, на ветру чуть слышно звенели колокольчики люпинов. Васильки, как и небо, смотрели бездонной синевой. Соня прошла еще немного, опустилась на землю, вытянула ноги. Стало тепло и уютно. Защищенно и легко.
Соня слилась с полем, василек слился с небом, небо обнимало землю, земля остывала, замедляя ход, даже день устал спешить и прилег рядом, заурчал соседской кошкой, зажужжал мохнатым шмелем.
И все стало правильно. Все стало хо-ро-шо.
Кашемировый фикус
Жека, послушай меня внимательно, я сейчас скажу очень важную вещь. Черт. Не послушай, конечно, а прочитай. Не скажу, а напишу. Но это очень. Это ОЧЕНЬ важно.
Я больше не могу, Жек.
Я физически больше не могу так жить. Мне плохо. Мое тело отказывается функционировать в этом нескончаемом, невыносимом, не отступающем ни на секунду аде, в который мы сами себя загнали.
Вот смотри, я просыпаюсь утром. Ну, как утром. Ты уходишь в девять. От тебя остается теплая вмятина, подушка пахнет ментолом и кофе, просто ты моешь голову перед сном, а потом подушка пахнет шампунем и пастой.
В эти девять часов, когда я еще сплю, все кажется вполне сносным, через сон я не помню, ссорились мы вечером или нет. Может, ссорились,