варящий мне куриный суп, Жека лепящий пельмени, Жека хрустящий бубликами и сломавший о них левый клык. Мой Жека. Жека, по которому я скучаю так отчаянно и так долго, что начинаю забывать, как это жить без постоянно тоски и обиды.
Куда он ушел? Куда он делся? Куда исчез? Что я должна сделать, чтобы он вернулся? Что написать, чтобы он прочитал? Может, крикни я сейчас в окно — ЖЕ-Е-Е-КА! Он бы услышал? Там, в своем далеком 2012, вздрогнул бы, повернулся ко мне, мол, чего кричишь? Ничего, Жек, ничего, я не кричу, это тебе послышалась. Я пока еще не кричу. Мы пока еще счастливы, Жек. Пойдем, сожрем самый кровавый стейк на районе и закажем билеты на море, можно автобусом, как захочешь, так и будет, Жек.
Только не исчезай.
Послушай, давай заканчивать эту херню, а? Серьезно, возвращайся. Ты уже меня наказала. Исчезла, замела следы. Я правда не могу на тебя выйти. Никак. Ни через кого. Что мне в розыск тебя объявлять? Мать твоя не берет трубку, братец сказал, что я мудак, а папаша пообещал руки выдрать и в жопу засунуть, если я не перестану вам трезвонить.
То есть ты понимаешь, да? Я снова им звонил. Всю неделю. Каждый вечер садился и начинал обзвон. Тебе и им. Им и тебе. Еще Катьке, но она божится, что ты с ней на связь так и не вышла, написала только, что уезжаешь. Дай ей свободу, говорит, дай ей воздуха.
Бери. Воздуха, воды, хоть земли пожуй, только возвращайся. Правда, я так больше не могу. Это какой-то мудацкий ситком, в котором я мечусь по комнате, пока ты сидишь в шкафу и прячешься, а за кадром над нами ржет многочисленная массовка. Я даже слышу их хихиканья. Я даже проверял в шкафу. Их нет. И тебя тоже.
Сонь, можно долго превращать меня в форменного урода, обсасывать все мои мудачества, приделывать к ним ниточки и вешать на люстру. А можно вернуться и поговорить. По-человечески, Сонь, без дебильных писем и тотального игнора. Ты же мне не отвечаешь. Ты строчишь свое, давишь, мнешь и выкручиваешь. Тебе плевать, что я там пишу, у тебя своя траектория.
Но так нельзя. Нельзя так мучить меня и самой мучиться. Это как в нарыве ковыряться, как зуб гнилой языком трогать. Только хуже и больней. Если тебе такая боль нравится, то мне нет. Я от нее устал. Я как помоями облитый хожу. И даже оправдаться не получается, ты же молчишь в ответ. Ты же не хочешь меня слушать. Ну так давай прекратим. Сразу. Одним решением. Не надо труп оживлять электричеством. Умерло, значит умерло. Похороним, закапаем нас вместе с фикусом, и будем жить дальше. Врозь.
А если тебе нужен разговор, так давай говорить. Возвращайся и давай говорить.
Я виноват в стольких твоих бедах, что сам уже в них запутался. Но как понять их, как почувствовать, если на любой мой вопрос ты молчишь. Молчала тогда, молчишь сейчас. Ты даже в разговоре молчишь. И в ссоре. Ты молчишь, когда орешь и кидаешься вещами. Когда плачешь. Когда разговариваешь. Ты можешь проболтать весь вечер без умолку, но на деле ты молчишь, Сонь. У меня не получилось разобрать это твое молчание на слова. Я точно понимаю, что там глухая обида. Но слов… Слов я не слышу. Не считываю.
Вот ты пишешь про ванну. Что лежала в ней часами. Засыпала. Просыпалась. Что телефон в воду уронила. Почему ты не рассказала этого раньше? Словами. Не намеками. Не молчанием. Не слезами. Словами. Это же просто. Ты же их знаешь. Ничего заумного, такого, как ты любишь. Просто слова, чтобы я понял.
Жек, мне плохо. Жек, я постоянно хочу спать. Жек, я чувствую себя подавленной. Кажется, у меня депрессия, Жек. Кажется, мне нужна помощь.
Легко, правда? Я бы понял. Я бы начал что-то предпринимать. Я бы попытался хоть чем-то помочь. Я же ничего этого не видел. Я же работал, Сонь, за нас двоих работал. Но я спрашивал, точно спрашивал. После того, как ты вернулась из больнички. Нужна ли тебе помощь? Могу ли я помочь? Или стоит обратиться к кому-то? Помнишь, что ты ответила? Я точно помню. Ты сказала, что все в норме. Ты сказала — справимся. Вот так. В множественном числе. И тут же исключила меня из списка тех, кто должен справляться. И начала сама. И не справилась.
А знаешь, что я видел? Обиду, непрощение, агрессию, пустоту, нелюбовь, неприязнь, желание отстраниться. Я думал, что пройдет. Я хотел дать тебе время. Дать тебе воздух. Пространство для маневра. Возможность решить, как мы будем дальше. Я же себя винил. Я пытался с тобой говорить, прощения просил. Ты помнишь, что сказала? Я помню. Ты сказала — все в норме. Ты сказала — справимся.
Это твоя привычка, говорить одно, думать другое, чувствовать третье, а решать четвертое, взятое с потолка. Как залезть в твою голову, Сонь? Как разобраться в ее устройстве? Чем вскрыть код? Что там исправить?
Ты пишешь, что растворялась во мне. Ты растворялась в пространстве вне меня. Тебя не ухватить было. Я пытался, а ты уворачивалась. Странно, плавать не умеешь толком, а ускальзывать от ответов, разговоров и решений выходит мастерски. Только спросишь в лоб о важном, а ты уже хвостом вильнула и в глухую несознанку.
Мне иногда так хотелось тебя схватить, стряхнуть с тебя эту пыль, твою апатичность, пассивность, сонность, чтобы ты наконец проснулась, стала такой, как была. Или другой. Какой угодно, главное оживить, заставить проснуться. Я смотрел на тебя и не знал, как подступиться. Кокон одеял, шарфов, растянутых свитеров и носков до колена. Не человек, а лохмы, ткань и ветошь. Не девушка, а ворох обиды, странности и нерешительности. Я боялся, что стоит к тебе прикоснуться, и ты развалишься на все эти лоскуты, останется только горстка пыли и выцветший плед.
И как в тебе только нашлось сил, чтобы уехать? Что за порыв? Неужели ты наконец проснулась? Увидела себя со стороны и поняла, что дальше так нельзя? Но почему-то виновным во всем сделала меня одного. Конечно, куда проще обвинить человека и сбежать от него, чем признать, что тебе требуется помощь. Я не хочу тебя обвинять. И не буду. Я устал от постоянного соперничества — кто кого больней уколет, заденет, опрокинет на пол и забьет ногами.
Мы не враги с тобой. Но почему-то только и делали, что уничтожали друг друга. Выжигали зону отчуждения. Бились до крови за самую маленькую фигню, вроде, кому достанется теплое одеяло. Если подумать, то мы же самые близкие. Представь, столько людей на планете, а только я знаю, что чай ты пьешь черный, с сахаром и лимоном. А еще любишь на теплую булку класть тоненький кусочек масла и сыра, чтобы они подтаяли. Целый мир живет без этого знания. А я его хранитель. Сколько штук обо мне знаешь только ты? Сколько вещей никому не объяснишь, а нам и объяснять не надо? Сколько важностей происходило только с нами? Сколько всего, Сонь? Тебе не жалко? Неужели тебе не жалко?
Я не верю. Я знаю, что ты вернешься. Просто не надо тянуть, хватить мучить себя, хватить уничтожать меня. Возвращайся. Мы все исправим. Если тебе нужна помощь, мы найдем того, кто поможет. И я пройду это с тобой. Вместе мы найдем новые пути, новые варианты сосуществования. Пожалуйста, Сонь, приезжай обратно. Ты пишешь, что мы никогда не смотрели друг на друга, чтобы дать себе шанс узнать. Мы никогда не говорили так, чтобы по-настоящему понять, кто мы и зачем. До этих дурацких писем мы говорили о всем на свете, только не о нас. Почему-то так непринято. Почему-то это кажется лишним.
Мне так больше не кажется. Я соскучился. Очень. Очень соскучился, Сонь. Просто приезжай. Хочешь, мы никогда больше не вспомним об этом. Или будем говорить пока не устанешь, пока не скажешь все, что хотела, но боялась. Никакого больше Евгения, я клянусь. Никакой холодной ванны. Никакой войны.
Если мы и сейчас не дадим себе шанс, то через год тупо не вспомним, почему были вместе. Но была ты, бы я. Было что-то важное. Была же причина. Возвращайся, мы вспомним. А если нет, то найдем новую. И будем.
Будем поливать фикус.
Только возвращайся.
Я очень жду.
Пересчитала письма. Получается, это уже четвертое. Я думала, что к четвертому письму пойму про нас что-то важное. Что-то, объясняющее, почему так вышло. Что-то, дающее мне ответ, как быть с этим теперь, когда я все решила, когда я почти уже все сделала, но до сих пор иду наощупь, потому что нет сил открыть глаза.
На самом деле, все очень просто, Жек. Если хочешь найти что-то, перестань жмуриться. А я все жмурюсь и жмурюсь, до красных точек в темноте. Я такая трусиха, Жек. Сама себя ненавижу за эту трусость, ненавижу и терплю, и ничего не делаю, но если не сейчас, то я уже никогда. А никогда — это такое нестерпимое слово. Оно даже на вкус, как старую монетку полизать. Железо и грязные руки. Я не хочу оставлять тебе это самое никогда. Я напишу, Жек. Я сейчас соберусь с мыслями и все тебе напишу.
Черт. Правда. Пальцы отказываются попадать по клавишам. Дурацкий телефон, купленный не глядя. Я так долго сидела с утонувшим его предшественником, все пыталась погуглить, что же такое со мной происходит, что пошла за новым с мокрыми волосами. Потом пыталась вспомнить, как собиралась, выходила из дома, как шла в магазин и брала первый попавшийся пластиковый гробик на витрине. Я потом глазам своим не поверила, когда прочитала сообщение от банка. Столько деньжищ ни на что. Но мне очень нужно было понять, найти ответ, разыскать решение.
Я вбивала и вбивала симптомы. За-тор-мо-жен-нос-ть. Тре-во-га. Пус-то-та. Вы-па-де-ни-е. И мне находилось миллион ссылок, а я все вводила и вводила раз за разом одно и то же. Надеялась, что увижу другой ответ. Что добрый гугл напишет, мол, все с тобой нормально, Сонь. Дыши. Так, я опять не о том. Видишь, меня перекрывает, стоит только подойти. Сразу хочется писать, о чем угодно, главное, о другом.
Например, ты знал, что фикус нужно не только поливать, но и листья ему сбрызгивать? А еще он не любит сквозняков и прямых солнечных лучей, вот такой капризный парень, оказывается. А ты говорил, что собаку не надо заводить, не справимся. Фикус ничем не лучше собаки. Только хвостом не машет, что минус, Жек, всегда лучше, если тебе кто-то рад, если кто-то машет хвостом. Если кому-то важно, что ты есть, такой, как есть, главное, что есть.