Мы. Ты и я. Жизнь, что завязалась во мне на короткие три недели, а я и не поняла, не почуяла, не оценила. Вот в чем моя вина. Не в том, что я сама решила не пить таблетки, не в том, что вывалила на тебя это, как что-то уже решенное нами, и даже не в том, как легко упустила шанс стать чьим-то вместилищем. Нет. Я засмотрелась на солнце, а нужно было смотреть в себя. Я засмотрелась на солнце, а нужно было смотреть на тебя. Общее стало важнее частного. Вечное стало спасением там, где подвело минутное.
И вот я уже вишу в небытие. Дергаю ногами, подвешенная на чувство вины и потери. На страх и боль, как на ошейник с шипами вовнутрь. А рядом болтаешься ты.
Мы сами себя там подвесили, Жек. Мы сами затянули петлю равнодушия к себе сегодняшнему во имя себя когда-нибудского. Мы сами поджали ноги, оттолкнули табуретку и повисли, удивляясь, что дышать становится все труднее, а в шее предательски скрипит. Продолжая надеяться, что этот черновик жизни можно еще смять и выбросить.
Как жить сразу набело, я не знаю. Прости, у меня нет готовых ответов. Но я верю в тебя. Я знаю, что ты сможешь. Я храню в памяти дни, когда жила острейшим моментом настоящего. Это наши с тобой дни. Это самые лучшие дни. Самые лучшие. Сегодня — один из них. Я прожила за него нас. Я прожила за него все, что мы проживали вместе. Какой замечательный это был день, Жека.
Как много понято. Как много прочувствованно. Я готова закончить. Все, что так долго тянулось. Все, о чем я пишу тебе, пишу и вспоминаю, пишу и разрешаю себе прожить. Прожить и отпустить.
Нас с тобой. Неслучившегося третьего, в котором мы обязательно бы нашли друг друга, но не случилось. И значит, так правильно. Когда он вытек из меня, непрошенный знакомец, напридуманный мой. Когда тетка в приемном покое сказала, что чистить там особо и нечего. Было-то, боже мой, ерунда, завязь. Столько таких еще будет. Я не стала говорить ей, что нисколько не будет. Но тогда уже знала, что не будет.
Что все это, происходящее, оно произойдет единожды. Уже произошло.
Тогда произошло. А теперь прожито. И отпущено.
Я отпускаю нас. Я отпускаю.
Жек, живи сегодня. Жек, живи. Живи, Жек. Жек, живи.
Я живу. На самом деле, я и правда стал жить. Это странно, но факт остается фактом. Оказалось, что жить — это просто. Надо только найти ритм. Я встаю, я завтракаю, варю яйцо и сосиску, пью чай с сыром и булкой. Я глажу рубашку и чищу ботинки. Я не забываю шарф. Еду в метро, потом на трамвае. Работаю. Два проекта, обещали премию, если сдам в декабре. Сдам. Премия мне нужна, хочу переехать до праздников.
Уже не могу вспомнить, почему мы выбрали эту квартиру? Темная, тесная, до метро далеко. Мы еще были так счастливы, что пыль и трухлявый комод не имели значения? Или уже так несчастны, что не до пыли с комодом нам было? Короче, я перееду. Сниму комнату в центре. Даже нашел соседей, ребята с фирмы, наверное, будет весело. Как в дурацких фильмах про университетское братство. Главное не будет тишины. Ты уехала, а ее оставила.
Еще ты оставила кружевной лифчик, пару пижам, какие-то книжки, я не рассматривал, блокнот на замке, и целую сумку с вещами, но забытую в прихожей. Я долго хватался за нее, как за якорь. Это была моя доля надежды, что ты вернешься. Невозможно же собрать сумку и забыть ее! Это знак, это точно знак. Нет. Ты могла собрать вещи и просто оставить их, вычеркнуть из памяти всякое наличие. Это очень твой жест. Абсолютно твое решение. Я попробовал передать их твоему брату, но тот очень последователен в своем отношении ко мне. Так что прости, сумку я выкину. Если за целый месяц ты ее не хватилась, значит там ничего важного. Проверять не стану, не беспокойся.
Я вообще уже вынес на мусорку кучу старого барахла. Не хочу тащить его за собой. А фикус заберу, этот парень прямо воскрес при умеренном поливе и протирании листов. Сверху даже появился зеленый отросточек. Думаю, весной пересажу.
У Прошиных все хорошо. Мелкий растет, уже во всю ходит и лопочет. Кажется, они переедут в Питер. Катька давно мечтала, вроде бы работу там нашли. Пусть едут. Мы мало видимся сейчас. Ты еще стоишь между нами. Своим молчанием, своим побегом. Наверное, я виню их, они меня. А может, мне так кажется.
Я правда стараюсь никого не винить. Особенно тебя. И себя я тоже не виню. Пытаюсь не винить. А еще я тебе благодарен. Страшно представить, что было бы, не реши ты сбежать. Мы бы тянули несбыточное за собой, как тяжеленые санки по асфальту. Выбивали бы искру, скрежетали, но тянули, просто не в силах бросить все к черту и пойти налегке.
Выходит, ты приняла правильное решение. Опять сама. Опять за двоих. Но в этот раз оно попало в яблочко. Уйти, потому что нельзя иначе. Уйти, потому что невозможно так. Бессмысленно и мучительно.
Уйти, потому что давно надо было все закончить. И если так, в дурацких письмах, то пусть будет в них. Ты говоришь, что мы проживаем черновик. Возможно. Тогда это работа над ошибками, что мы в нем допустили. Посмотри, как ловко у нас вышло разобраться. Ты хорошо придумала. Не думал, что напишу это, но, да. Ты хорошо придумала, Сонь. Будь это разговор, то мы скатились бы в ссору на подходах к главному. Я бы возненавидел каждое твое слово, ты бы принялась жалеть себя и плакать. Мы бы загнали себя в тупик. И снова не сумели бы. Ничего не сумели бы.
Это была очень простая история. Наша с тобой история. Мы перестали любить задолго до того, как все сломалось. На любви мало что держится. Скорее на приязни. На привычке. На путях обхода остроты и шаткости. А когда все сломалось, но продолжило стоять, мы не сумели в этом признаться. И продолжили ломать, лишь бы сделать вид, что все в порядке.
Мы не были в порядке, Сонь. Ты не была в порядке. Я выбился из него, следуя за тобой.
Что-то должно было произойти, чтобы окончательно доломать нас. Чтобы разорвать круг, по которому ты ходила от дивана к ванной, а я от дома к работе. И обратно. Всегда обратно. Я должен был уйти первым. До того, конечно. Я почти уже решился на это, почти решился. Но все случилось. И я оказался заперт. С тобой в этой комнате, в этой пыли, с этим фикусом, в кашемировой броне. Я против тебя. Ты против мира. И мир, которому глубоко плевать, как мы себя уничтожаем.
Я должен был уйти. Чтобы без слез, без пролитого вина, без тебя в пятнах крови на шортах. Без глухого стука, с которым ты упала на пол кухни, вся — комок боли и одиночества, которые не моя вина, не моя, Сонь. Я всегда был рядом. А ты шла по собственному пути. Лучу из точки А в никуда.
Этот стук, эта кровь, эта ты, увезенная скорой в темноту, эти всполохи сирены. Они пригвоздили меня к тебе. И я бы умер, не дождавшись пенсии, я бы задохнулся, следя, как ты ходишь от дивана к ванной и остываешь там вместе с водой.
Но ты меня освободила. Боже, Соня, ты сделала это первой. Ты ушла, оставила сумку, бросила книги, написала дурацкие письма, и вот я свободен. Во мне больше нет вины. Я буду жить, Сонь. О, как я буду жить. Я постараюсь наверстать эти годы, эти бесконечные дни пыли и тишины. Я буду громким. Я буду живым. И ты будь. Ничего не случилось. Все еще возможно. Мы способны еще. На все. Даже на новую жизнь. Пусть только она будет желанной. Пусть она будет общим решением. Твоим и еще кого-то. Моим и еще кого-то. Когда-нибудь.
Больше никакого движения луж. Никакого вина на скатерти и бесцветия. Только жизнь, Сонь. Простая, человеческая, полная ошибок, но не пустоты. Я так верю в нее, я почти уже ее вижу. Я почти уже вышел в нее, только в дверь, не в окно, как думал, пока ты катила мимо пробок под визг сирены с пятнами крови на шортах. Я бы так хотел, чтобы этого с тобой не случалось. Чтобы мы с тобой однажды встретились, пробыли рядом счастливое, громкое время и разошлись каждый к себе. А потом вспоминали друг друга, звонили по праздникам. Как ты? Хорошо! А ты? Хорошо!
Говорят, так бывает. Люди живут просто и понятно. Люди говорят, кричат, спорят и расходятся. И снова живут. Этим самым сегодня, про которое ты пишешь так правильно, что я начинаю тобой гордиться.
Я так давно не испытывал за нас гордости. А теперь вот горжусь.
Твоей смелостью и решением. Твоей силой и упертостью. Пять писем, черт, Сонь. Я был готов отыскать тебе и придушить за них. А в итоге, смотри. Я пишу тебе пятое. И мне легко. Может, стоит открыть курсы рукописного расставания? Может, ты изобрела отличный способ разорвать всю эту боль, обреченность и невозможность дышать и быть? Может, это все и правда шанс отболеть и выжить?
Мне так хотелось сдохнуть. А теперь я живу.
И это так хорошо. Как же это хорошо. Ты же знаешь? Знаешь. Конечно, знаешь. Тебе тоже сейчас хорошо. Я почти не помню, как это — чувствовать тебя, понимать и чувствовать, но сейчас я точно знаю, что тебе хорошо.
Напиши нам когда-нибудь. Мне и фикусу. И не волнуйся, у нас все хорошо.
Жека, милый, родной мой Жека. Прости, я тебе соврала.
Этот бесконечный день, который с трудом уместил в себя сборы, побег и поезд, я пишу тебе и не могу найти силы, чтобы остановиться. Я начала писать тебе, как только села на нижнее у окна. Достала телефон, примостилась у стенки, и начала. Первое, второе, третье, четвертое, пятое. И вот последнее. Когда я пишу, ты рядом. Ты снова такой, как был. Женя, Жека, Евгений. Мой. Настоящий. Ты пахнешь ментолом и кофе. Ты знаешь тысячу номеров по заказу пиццы. И никогда не поливаешь фикус.
Я пишу тебе целый день. Поезд тащится медленно, каждая остановка, как маленькая вечность. Лихоборы. Городец. Первозданск. Серость на серости. Облупленные церквушки. Тетки продают пирожки и чипсы. Пахнет прокисшим пивом. А я пишу.
Нет ничего хуже окончания письма. Их было пять. Как уместить нашу жизнь в пять писем, как уместить пять писем в серость вагонного пути, чтобы выставить их на таймер, чтобы каждое улетало к тебе в свой день, чтобы ты читал их в нужном порядке, чтобы ты проходил мой интенсивный курс умирания без тебя, как задумывалось? Чтобы ты не умирал, а выживал. Не прощался, но отпускал.