плом писал на ее коленках, защита была в один день. А теперь самое время взяться за руки и пойти в прекрасное далеко. Однушка в спальном районе по ипотеке, дети, работа, семь-я.
Но над Янкиной лохматой макушкой цвета коньяка высился Костя. Ухмылялся, кусал губы, смотрел на них чуть прищурив глаза. Руки сами собой отпустили Янку, она выскользнула, отодвинулась на другой край дивана. И все тут же начали говорить о другом, зазвенели бокалы, потух дурацкий косяк.
Как они оказались в подвале, Денис не запомнил. Кажется, Глеб им предложил. Сходите, парни, вниз, там у меня стол, ракетки, мячик. Сделайте, как вы любите, многозначительное ничего. Костя пошел первым, спустился на две ступени, оглянулся призывно, ну чего там? Идешь?
В подвале было темно и прохладно. Очень тихо. Ни тебе пьяного смеха Янки, ни злых колкостей Кати, ни бездумного трепа, ни вискаря с вишневым компотом, ничего. Мрак и очертания стола. Костя щелкнул выключателем. В глубине подвала зажглась слабая лампочка. Играли в полумраке.
О ракетку, о стол, через сетку, о стол, о ракетку. О стол и ракетку, о стол и над сеткой, о стол и ракетку. О стол. Через сетку. О стол.
Дыхание сбилось, кровь стучала во всем теле, особенно под пупком, особенно ниже пупка, комок желания, гранитная плита в желудке, горло покрылось изнутри наждачкой, ноги обмякли.
О ракетку, о стол, через сетку, о стол, о ракетку. О стол и ракетку, о стол и над сеткой, о стол и ракетку. О стол. Через сетку. О стол.
Денис рванул в сторону, но левая нога подвернулась, и он упал. Ракетка выскользнула из рук. Острая боль ввинтилась в щиколотку, поднялась по голени до колена, он бы закричал, но язык прилип к небу. Первое, что увидел, когда боль схлынула, бледное от выпивки и страха лицо Кости.
— Ты как? Слышишь? Ты как?
Его рука лежала на опухшей лодыжке. Красивые пальцы, узкое запястье, шрам от большого пальца к ладони — в детстве упал на стекло.
— Можешь пошевелить? Не сломал?
Голос звенел. Сочувствие чужой боли? Вина? Бутылка виски? Кто разберет причину? Но и этого было достаточно. Денис потянул его за руку, повернул к себе. Костя оказался так близко — пьяняще горячий, дурманящий, доступный. С капельками пота над верхней губой.
Денис сделал глубокий вдох, а на выдохе провел языком по этой влажной, соленой выемке. Мгновение, когда непоправимое уже случилось, но последствия еще не наступили, запомнилось, как самое страшное, самое упоительное. Денис закрыл глаза и просто ждал, что будет дальше.
Но дальше ничего не было. Костя встал с пола, пошел к лестнице и поднялся наверх, не сказав ни слова. Они вообще об этом не говорили. Ни разу. За все семь лет. Будто не было. Или было? Не было? Но было, это Денис помнил точно. Было. Или нет?
Потом ему казалось, что повеситься, он решил именного тогда. Тело стало тяжелым, неповоротливым. Он морил себя голодом, чтобы почувствовать легкость, но добился лишь хронической тошноты. Он забивался работой, но в коллеге, склонившемся над его столом, замечал вдруг знакомый наклон головы, и терял всякий интерес к делу.
Он спал с девушками, как сумасшедший набирал баллы в их странных рейтингах, сутками сидел в Тиндере, выискивая среди одиноких дурех и форменных нимфоманок ту, что ему поможет. В итоге долго ехал от нее в такси, чтобы до утра потом оттирать с себя чужие прикосновения. С парнями выходило еще хуже, все они, как один, оказывались жалкой пародией. Слишком манерные, совсем неотесанные, глупые, пустые, никакие, ни разу, ничем не схожие, не-Кос-ти. Совсем нет.
Янка открывала ему дверь на излете ночи, впускала в прихожую, прижимала палец к губам, тихо-тихо, мама спит, они пробиралась на кухню, не включая свет отвинчивали голову бутылке, пили, передавая ее друг другу, прямо из горлышка, жадными глотками, и почти не говорили. Потом он уезжал, с чувством, что обязательно повесится, только позже. Надо дать им еще один шанс. Кому именно, сказать не решался. Себе и Косте? Себе и той единственной с Тиндера? Себе и единственному тому? Просто себе? Кому-то.
И давал. И еще. Семь лет бесконечной череды шансов. Но сегодня был последний. Тот самый последний шанс, за которым не может быть ничего, как раньше. Пан или пропал, так говорят?
Денис ухмыльнулся себе из отражения в маленьком зеркале. Большого в доме не держал. Его раздражала необходимость смотреть на себя, выискивать недостатки, которые и так были очевидны. Он чувствовал их — неисправности в коде, неизбывные и роковые. Алгоритм не работал. На табло горела тревожная кнопка. Просьба покинуть помещение. Пробоина, разгерметизация, ни один Чужой не выживет в открытом космосе правды, которую нужно наконец выразить словами.
— Я люблю тебя.
Какая пошлость, какая глупость.
— Я хочу тебя.
Слова жгли язык. Даже не проговоренные, они становились кислотой.
— Я не могу так жить, понимаешь? Я сдохну. Просто затяну ремень на двери. И это будет лучший, сука, момент моей сраной жизни!..
А потом еще, уже не словами — жестами, взглядом, хрипом. Спаси меня. Спаси. Спаси. Пойми, прими, стань. Ты же тоже. Хочешь, боишься, мечешься. Ты же не сможешь так постоянно. Давай вместе не сможем. Это так просто, признаться, что больше не можешь. И будь, что будет, Кость, будь, как будет, ну? Плевать же. Плевать. Просто разреши мне.
Что он должен ему разрешить, придумывать было некогда. 19.42 на часах, это на 12 минут больше, чем Денис планировал потратить, стоя перед малюсеньким зеркалом, повторяя про себя, что сегодня последний вечер, последний вечер, когда он дает себе последний шанс.
Крепкий ремень — скрипучий, пахнущий дорогой кожей подарок, висел на латунной ручке двери из коридора в ванну. Открытка, прицепленная ленточкой за пряжку, оторвалась. Со всей своей ненужной яркостью, с глупой рожицей и насмешливым «С др, брат», нацарапанным знакомой рукой, она валялась на полу. Где ей, собственно, и место.
Костя.
— Не ходи.
Да замолчи ты уже, достала.
— Ну я же обещал, зайчик, обещал, что буду. Посижу часик и вернусь. Угу?
Давай-давай, смирись, отстань от меня, отвяжись, подожми губки и уматывай на кухню, пить зеленый смузи, строчить тупые сообщения подругам. Только над душой не стой, мать твою, не стой.
— Давай лучше сходим в киношку?..
Не начинай, умоляю, не канючь. Не дуйся, не имей мне мозги, котичка, зайка, отпусти меня. Один вечер. Дай передохнуть, иначе я взорвусь, взорвусь, к чертям, кто тогда потащит тебя в ЗАГС?
— В кино пойдем завтра, ты реши пока, на что.
Дыхание. Как там учат подтянутые красотки в легинсах на видео, под которые ты пыхтишь? Глубокий вдох, спокойный выдох.
— Секса не будет!
Гляди-ка, угрозы подвезли. Думаешь, я хочу тебя трахать? Дура, дура, дура, Господи, какая дура.
— Котик, ну чего ты? — Главное, чтобы голос не дрогнул, не сорвался в насмешку, она это чует.
Засмеялась, покраснела от удовольствия.
— Это фильм такой, Светка ходила, говорит, смешной…
Тебе все смешно. И Светке твоей. И всем, таким, как ты. Никаким. Тупым. Напиханным родительским баблом, как утка яблоками.
Смех получился визгливым, но правдоподобным. Поверила. Наскоро прислонился губами к щеке, пахнуло сладковатым, каким-то абсолютно пошлым. Специально нюхал флакончик — духи, как духи, свежие, лимонные даже. А на ней становятся приторной бурдой, а может, это ее собственный запах заглушал любые, даже самые приятные запахи.
Костя вывалился из квартиры, ключ звякнул в замке. Раздражение разбегалось по телу вместе с кровью, так и хотелось вонзить этот самый ключ себе в шею, чтобы запульсировало, заплевало алым, и сразу стало спокойнее. Тише. Темнее. В квартире было слишком светло. Яркие лампы в стеклянных плафонах, подсветка шкафчиков, зеркала, прозрачные ножки стульев.
— Папа сказал, так больше воздуха, — объяснила она.
И спорить Костя не стал. Все, что говорил папа, становилось законом. Непреложным и незыблемым. Так было на фирме, будет и дома.
Подготовить отчет за двенадцать часов — с девяти вечера до девяти утра?
— Да, Станислав Сергеевич, — робкий кивок, потупленный взгляд.
Обойти все законы, но оформить налоговый вычет?
— Да, Станислав Сергеевич.
Жениться на вашей дочке — беспросветной дуре с толстыми лодыжками?
— Да, Станислав Сергеевич.
Себя Костя видел героем дурацкого мультика. Маленький комок шерсти с большими глазками, при первой же необходимости поджимает уши и тянет мохнатую лапу, мол, я — мясо, я! Жри меня, самка богомола, главное, чтобы папа твой был доволен.
Папа и правда им благоволил. Отдал квартиру с мебелью, отвалил деньжат, продвинул в замы. А дочка его — беззлобная же, туповата-простовата, но бывает хуже! Так себя Костя и успокаивал. Он вообще умел закрывать глаза. Не замечать, выходящее за рамки успешной жизни.
Тупую дочку шефа, на который придется жениться. И самого шефа — токсичного мудака с комплексом бога и бычьим здоровьем, всех еще переживет. И друзей, что оставались ими по инерции, а на деле давно превратились в ворох грязного белья.
Руки так и чесались схватить, например, Глеба за грудки, встряхнуть посильнее, заорать, мол, что творишь, кобель сраный? Катька тебе с неба упала, готовенькая, острая, как бритва, красивая, как смерть во сне, верная, умная, сучистая ровно настолько, чтобы по лбу бил, стоит с ней словом перекинуться. А ты? Ты на кого полез? На Янку? На деревню эту, над которой ржать — не перержать? Жалели мы ее, жалели! Лабы у нее списывали. Ты чего, мужик?
Но Костя молчал. Интересовался, как дела, зубоскалил про секс после брака, скидывал смешные картинки в чатик. Потому что грудки — дело хорошее, только после них пиво пить будет не с кем. А как без пива-то? Если с первого курса пьется, и после выпуска пьется, и должно питься дальше, и будет, мать вашу, будет, я сказал!
И ради этого Костя был готов терпеть их кислые рожи, с каждым разом все кислее, и старинные шутки, и вялую болтовню ни о чем. Даже щенячьи глаза, спрятанные под нелепо отросшую челку, он мог терпеть. Пусть и стало почти уж невыносимо.