– Королева умерла?! Не может быть.
– Какая она тебе Королева? Дурак ты! – Юрген дал подзатыльник другу.
– Да ты подожди, подумай: сначала Жириновский, потом Горбачёв, теперь Королева.
– Ну, брат, я понимаю, Горбач того! А бабка тебе чего?
– Дай лучше пива. Не понимаешь ты…
Юрген с удовольствием протянул бутылку, и Жека выпил четверть. Юрген заулыбался и похлопал друга по плечу. Жека отошёл отлить за лавочку.
– Вот, другой подход! А ты чего на улыбе, чего тебе бабка-то?
– Да я с детства ждал, когда Горбачёв и она! А тут они оба за неделю. Ты не понимаешь масштаба. Теперь совсем другое время начинается! Теперь заживём.
– Дурак ты, брат… Зачем тебе чужая смерть?! Что, жить лучше станешь? Или цены упадут?
– Да как объяснить-то. – Жека вернулся из кустов. – Ты не поймёшь всё равно. Это историческое событие! А я, может, всю жизнь мечтал, чтобы мы жили в историческое время. Ты хотя бы развал совка застал. А я? Что я застал, брат? А за этот год столько всего, а теперь ещё и Королева. Она же эпоха! Да блин! Да как объяснить-то, она всех пережила, а мы пережили её! Вот и всё. Дай мне ещё пива. И сигарету. И песню включи.
Юрген качал головой, друзья курили под дождём, но было уже всё равно, идёт он или нет.
– А мотни, брат, за пивом лучше. Я же просил.
– С удовольствием!
Жека рассекал лужи, чуть не сбил бабушку, которая гуляла в парке с корги под зонтом.
В пивной он попросил сразу три литра. Пока продавщица наливала, Жека ни разу не посмотрел на раков. Только на выходе, открывая дверь, вспомнил.
– А дай я куплю однорукого. Ой, одноклешнего.
– Да забирай так, – посмеялась продавщица.
– Не, я куплю.
Жека положил пятьдесят рублей, пусть рак и стоил гораздо меньше. Выловил рукой без разрешения и направился к пруду. Жека пробирался через мокрые кусты, беспомощно клонясь к мокрой пахучей земле, словно жук на двух лапах.
– Всё, друг, теперь ты свободен. Ползи. Вот так. – Жека посадил рака на бетонную плиту недалеко от воды.
Когда вернулся в парк, Юрген уже спал на лавочке. Жека продолжил пить. Забрал у друга пачку сигарет. Курил, выдыхая в небо. Что только не приходило ему в голову. Вроде бы всё впереди, всего тридцать два. Только квартиру жене и сыну отдал, ушёл к маме. И как менять жизнь – вопрос сложный, да и надо ли уже что-то менять? Ипотеки нет – и хорошо. А как менять-то, когда всё время уходит на завод? Тяжело поверить в перемены, бытовуха – страшная штука – врастает в сознание, и оттого тяжелее бороться.
Уже стемнело. В парке горело несколько фонарей, и вокруг них размывались жёлтые круги, будто порталы в другие миры. Тут Жека решил, что рак не выживет в пруду. Пруд грязный, это даже не пруд, в нём не купаются, это отходы ТЭЦ-5. Отправился обратно на поиски. Нужно отнести в пивную, в аквариум. Может, рака не купят, и он спокойно доживёт. Ведь без клешни, а значит – старый, не так много осталось.
Ещё больше перепачкался. Каким-то чудом, светя фонариком, нашёл рака на той же плите. Он даже не залезал в воду. Жека взял за панцирь, рак вращал клешнёй, словно пропеллером.
В пивной начал уговаривать продавщицу вернуть рака в аквариум. Продавщица вышла из-за кассы, преградила путь, говоря, что рак грязный, все его братья задохнутся и умрут. Настоял на том, чтобы помыть его в туалете. Продавщица умоляла, чтобы Жека больше не приходил. Дал пятьсот рублей, и она замолчала. Домой никак: новый друг не выживет в технической воде, в кипячёной тоже не выживет, в отстоянной – тоже вряд ли. Жека сам пошёл мыть рака, затем вернул в аквариум.
В парке уже совсем пьяный Жека подумал, что не может оставить рака в этой тюрьме. И побежал обратно. Заберёт домой. В отстоянной воде новый друг будет жить как питомец. И всё у них будет хорошо. Жека побежал, и кеды покатились по грязи, словно коньки по льду.
Продавщица уже ничего не сказала, просто отдала рака за тысячу рублей. Бережно, насколько мог быть бережным, взял нового друга и попятился к Юргену. Назвал рака Андрюшей. Разговаривая с ним по дороге, Жека обсудил смерть Елизаветы и то, как меняется мир. Жека купит ему аквариум, купит самый мощный фильтр. Как только на это отреагирует мама? А, неважно…
Жека чувствовал, что к горлу подступает пиво. Его стошнило в кусты. Чуть полегчало, но пьяным быть не перестал. Андрюшу не выпускал, сдавливал ему панцирь двумя пальцами.
Юрген спал так, что занял всю лавочку. Жека начал тормошить друга:
– Юрген, дружище, вставай. Мне домой надо. Просыпайся! Я без тебя не уйду, тебя же украдут, просыпайся!
Юрген не пошевельнулся. Жека сел на мокрый асфальт и начал неумело напевать Андрюше:
– Видишь, там, на горе-е-е, возвышается крест, под ним десяток солда-ат, повиси-ка на нё-ём. А когда надое-ест, возвращайся назад, гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мно-о-ой.
«Спокойно, Андрей, никакого секрета здесь нет».
Жека свернулся калачиком. Допил вторую бутылку и сам не заметил, как уснул собачьим сном.
Утром рассеялся туман и вернулось солнце. Жека, замёрзший, лежал на асфальте. Юргена на лавочке не было, вероятнее всего, ушёл домой, как будто и не пил. Андрюша лежал рядом. Мёртвый. Жеку разбудила седая старушка с корги. Собака носом переворачивала мёртвого рака.
– Королева! – прокричал Жека осипшим голосом.
– Кто? Я, что ли?
– Да ты умерла вчера, я в новостях читал!
– Что ж ты говоришь такое, сынок?
– Ты умерла! Ты убила Андрюшу!
– Чего? Да какой я умерла, да что же ты орёшь… Сам разлёгся, как мертвец! Сначала как ненормальный носишься по парку, а теперь лежишь тут до утра!
– Нет, я живой!
– Живой ты? Так иди и живи.
Мария ЛеонтьеваМы здесь живём не так же, как и вы…Стихи
Поэт и археолог. Родилась в 1988 году в Ленинграде, проживает в Санкт-Петербурге. Окончила СПб ГУКИ, искусствовед по специальности. Является сотрудником Староладожской археологической экспедиции. Ведёт поэтическую Мастерскую А. Ратнера при СПСЛ. Публиковалась в журналах «Аврора», «Урал», «Москва», «Нижний Новгород» и других. Автор книги стихотворений «Свили» (Москва, 2023).
«Мы здесь живём не так же, как и вы…»
Мы здесь живём не так же, как и вы.
Прядём из света полутени смысла.
Глядим в лицо желтеющей травы
И в солнце, что проснулось и зависло,
Как документ, отправленный в печать,
Как на берёзе мокнущий скворечник.
И мы вам тут не вправе отвечать,
Как мы живём. Живём, как будто вечно
Глядеть в пейзаж распахнутым окном,
Упрямым слухом провожать трамваи.
И гречка воробьёв, и старый дом,
Торчащие в земле седые сваи.
Вам никогда наш быт не проглядеть
До сахарных крупинок на паркете,
До сложности в исходной простоте,
Которую так просто – не заметить.
«Вот я на фото: стопка тонких книжек…»
Вот я на фото: стопка тонких книжек,
Не купленных – пока ещё – в руке.
Зима бела, в окне её излишек,
Метели заправляют вдалеке.
Потом окажется, всё это было правдой,
Субботний день, неверный, как репост.
А где-то застилает свежей ватой
Спокойный до безветрия погост.
Где имена читаются едва ли,
И некому их в целом прочитать.
Лишь ёлки вырастают по спирали
В небесную нетронутую гладь.
«Морозные узоры на окнах в Старой Ладоге причудливы…»
Морозные узоры на окнах в Старой Ладоге причудливы:
То скачет скандинавский конёк по чистому полю,
То плывёт по Волхову уточка.
То звякнет колокольчик в зазоре между
Тёплым домом и
Чёрной ночью.
Вдруг проступит арабская вязь – и тут же исчезнет:
Никто не успел прочитать.
Наступают ледяные полки ́ и оттаивают, побеждённые.
Пишется летопись зимнего края.
К весне станет водой, испарится.
Так сказочные города исчезают из памяти.
Так исчезают города настоящие…
«На подвеске виден профиль птичий…»
На подвеске виден профиль птичий —
Сокол это или же орёл,
Чьим-то мастерством он возвеличен,
В общем-то бессмертье приобрёл.
Пролежав в земле немало лет, он
Не померк, не превратился в тлен.
Здесь на смерть накладывали вето,
Но вдали её маячит тень.
Был прообраз легкокрыл и ловок —
Нынче гордый профиль в серебре.
Археолог посмотрел сурово
И подвеску положил к себе.
Полежит в замасленном кармане,
В маленьком пакетике смешном,
Рядом с невеликими вещами —
Спутанной бечёвкой и ножом.
«Ниточка между реальностью и волшебством…»
Ниточка между реальностью и волшебством
Протянулась, знаю: порвётся, едва коснусь.
Точным движением рву, вспоминать о ком?
Не о ком, спи навсегда, золотая Русь.
Ниточка так похожа на ту струну,
Что протянулась от края до края волн.
Звон её слышен, прислушайся, ну же, ну —
Северный ветер гудит, подметая дол.
А над селом пролетает железный дрон,
Сверху глядит: расписные стоят терема.
Я бы поговорила, но нет кругом…
Нет никого. Вот и всё, наступает тьма.
«Белые, чёрные, серые…»
Белые, чёрные, серые —
Сцеплены эти дома.
– Время скажите? – Полпервого,
Нежная, светлая мгла.
От паровоза до дворника,
От снегиря на шарфе
До прошлогоднего дворика —
Память, ромашка, шалфей.
Чем ни заваривай, помощью
Жалобный майский восторг:
Пиво во дворике том ещё
У магазина «Музторг».
Как наперёд ни загадывай —
Будет железка во тьме.
Сколько такси ни заказывай,
Едет автобус ко мне.
«Размениваясь в чём-то не на то…»
Размениваясь в чём-то не на то,
Не знаешь, это то или другое.
А если то, оно тебе на что,
Неведомое или не такое,
К которому привык уже давно.
А может быть, это не ты, а кто-то
Другой меняет, только всё равно
Не клеится и рвётся позолота.
И купол получается стальной.
Стоишь и сомневаешься, вдруг это
Не ты сейчас, а кто-нибудь другой,
Почти как ты, стоит с изнанки света.
«Одни и те же рожи в шорт-листах…»
Одни и те же рожи в шорт-листах,
Одни и те же стрелки на часах,
Одно и то же диктор говорит,
И у него всё время ночь болит.
И метроном стучит в висках уставших.
И время на дворе сравнялось даже
Со временем холодным и тугим.
Мы в нём одно и то же говорим.
А наши мертвецы нам в такт бубнят
О том, что возвращаться не хотят.
Да и мы сами, хоть порядком ропщем,
Что одиноко, как безлюдна площадь,
Что милые далече, не хотим
Их возвращенья.
Зря так говорим.
«Летит, собой бессмертье подытожив…»
Летит, собой бессмертье подытожив,
Воздушный шар в немые облака.
Нечаянно на пятнышко похожий,
Спешит к земле, не узнанной пока.
Где цель его, в какие дали спустит
Его на перламутровых снегах,
Заледеневших до потери хруста,
До облачного пара на руках.
Зачем нестись так сладко и бесславно
В иной покой, в иную широту
И пропадать из вида и с экрана
С верёвочкой коротенькой во рту.
«Как неопознанный объект…»
Как неопознанный объект,
Лежит невидимое слово
Под языком. Значенья нет
Ни у него, ни у другого.
Как по сосне ползёт смола,
В тысячелетья замедляясь,
Комар завязнет у ствола,
Цветочная застынет завязь.
Как неоправданно светло
От слова, брошенного мимо.
Легко идётся напролом,
Покуда цель неуловима.
«Пожухла зелень, и кроссовки стёрлись…»
Пожухла зелень, и кроссовки стёрлись,
Потом сгорели, в пламени играя.
Сработанные фирмой не на совесть,
Совсем как жизнь, такая-растакая.
Они, покинув мир под небом сирым,
Летели, точно искры от болгарки.
Да мало ли, что там летит над миром?
И мало ли, что притаилось в парке.
Весёлые помарки многозвучья,
Старинные помарки, фолиантов
Скупая гроздь, ищите, дети сучьи,
Хоть не досталось ни листов, ни грантов.
Лишь небо нас тихонечко обнимет
Своими дальнобойными крылами.
И солнце этим летом не остынет
Над нашими чумазыми телами.