Затем Небе спускается по лестнице в тюрьму, в одиночку.
Теперь должен отчитываться Литценберг. Он пользуется возможностью, чтобы помочь советнику уголовной полиции госпоже Пфаль выкрутиться из затруднительного положения, в которое она попала из-за Гоббин.
Кальтенбруннер демонстрирует полное понимание.
– Что же вы с ней собираетесь делать? – спрашивает он, ухмыляясь.
Литценберг отвечает ему в тон:
– Прошу вас, обергруппенфюрер, передать мне фрау Пфаль, я уже избрал для нее соответствующее наказание.
С понимающей улыбкой Кальтенбруннер дает свое согласие.
Позднее Литценберг вызывает к себе госпожу Пфаль и допрашивает ее по делу Хейде Гоббин. Госпожа Пфаль ни в чем не сознается. Она получает выговор.
Утром 17 января 1945 года Литценберг приказывает привести Небе на первый допрос. Небе мерзнет в своем легком одеянии. Ему приносят одеяло, в которое тот заворачивается.
Покачивая головой, Литценберг глядит на него. Нельзя было оставлять Небе в таком маскарадном костюме.
– У вас есть еще одежда в Берлине?
– Да, конечно, в IKPK (Международная комиссия уголовной полиции) в Ванзее. Там целый чемодан с моими вещами.
– Я сейчас распоряжусь, чтобы их привезли. А пока нужен парикмахер.
Небе подстригли, побрили. Медленно начали проступать черты прежнего Небе. Когда доставили его чемодан, он вынул из него безупречный синий костюм и белье.
Кроме того, в чемодане еще был ящик с заграничными товарами и жестяная коробка с сотней импортных сигарет. Небе закуривает и великодушно предлагает свои услуги.
Литценберг готовился к жесткой борьбе. Небе не станет давать показания, и, честно говоря, ему и нечего было инкриминировать.
Поэтому Литценберг чрезмерно удивляется, когда Небе охотно отвечает на любой вопрос и часто повторяет: «Вам этого достаточно или мне следует дополнить показания?»
Литценберг в ответ на это в нескольких словах задает ему темы, по которым он должен дать показания. Небе садится в приемной, где, не прерываясь, диктует секретарше…
Сначала важно было доказать предположительное участие Небе в событиях 20 июля. Он ни в коем случае не был посвящен в детали. Только в одном он мог признаться: Небе поручил своему другу, обер-регирунгсрату Лоббесу, 15-го и 20 июля держать своих сотрудников в полной боевой готовности. (Они должны были направлять находящиеся в готовности в Арсенале штурмовые отряды в определенные здания, которые предстояло занять.)
Сверхосторожный Небе не объяснил своему другу, для чего держать в повышенной готовности сотрудников. Лоббес все время утверждал, что не имел ни малейшего представления, зачем была объявлена повышенная готовность. Но теперь Небе заявлял, будто он рассказал Лоббесу о цели этих мер. Будто бы Лоббес все знал. А это означало для Лоббеса петлю.
Литценберг, который хорошо изучил характеры Небе и Лоббеса, знал, что Лоббес был слишком дисциплинированным человеком для того, чтобы принимать участие в каком-либо заговоре.
– Вы понимаете, что будет с Лоббесом на основании вашего показания? – спрашивает Литценберг Небе.
– Разумеется, понимаю. Но я сказал правду.
– Ваше показание означает смертный приговор.
– Я сказал правду, – упорствует Небе.
Но Литценберг не дает себя заманить в ловушку, после настойчивого спора ему удается склонить Небе вычеркнуть эту явную ложь.
Готовность Небе давать показания была уже неудержимой. Подспудной мыслью, подхлестывавшей его к этим доносам, была надежда спасти свою жизнь, попав в «Списки без вести пропавших» Гиммлера. Он выдал всех знакомых и друзей. Даже женщин, с которыми у него были интимные отношения, он обвинил в политической неблагонадежности.
Он указал и на свою соседку, госпожу Фолланд, которая передавала для него деньги Лизе Небе, когда он уже скрывался в Мотцене. С цинизмом расписывал он свои интимные отношения с этой женщиной, о которых, как он говорил, знала и госпожа Небе.
Госпоже Фолланд удалось во время одного из допросов проглотить капсулу с синильной кислотой – подарок Небе. Она тотчас умерла.
Люди, которые так бескорыстно помогали ему, сделались его жертвами. Одной из них стал и врач штандартенарцт, в начале бегства Небе сопровождавший его при передвижениях по Берлину и доставивший к фабриканту Виктору Шульцу. Это стоило ему жизни. Небе назвал имена пасторов, к которым он приезжал с госпожой Штрюнк и Гизевиусом, он назвал Фрика и его супругу, которые дали ему кров в Мотцене.
– Попаду ли я в «Список без вести пропавших»? – был единственный вопрос Небе и его единственная забота.
Довольно быстро Литценберг закончил с допросами. Уже в начале февраля 1945 года Небе отправили в Бухенвальд.
В конце февраля его еще раз привезли в Берлин. Его ожидал «Народный суд». Он был приговорен к смертной казни и в начале марта повешен в Плётцензее: наказание, которое, несомненно, ожидало бы его и у союзников.
Трагический финал
Как уже говорилось, покушение существенно ухудшило положение целого ряда арестованных, таких как граф Мольтке, доктор Йозеф Мюллер, фон Догнаньи и Бонхёфер. Хотя следственные органы вроде бы пока еще мало знали о них, но следовало опасаться, что другие арестованные по делу 20 июля в какой-либо связи назовут их имена. И это случилось…
Но самым ужасным для арестованных стало обнаружение 22 сентября 1944 года сейфа в Цоссене. Там хранились доказательства виновности Канариса, Догнаньи и Остера.
Бонхёфер, как всегда, был оптимистически настроен. Его освобождение от военной службы вряд ли могло стоить ему головы, а об истинной цели его шведской поездки противная сторона также ничего не знала.
Однако она все знала! И именно об этом говорил граф Мольтке и дал показания под протокольную запись, из которой следовало, что Дитрих Бонхёфер дважды вел переговоры с английским епископом из Чичестера с целью ниспровержения режима Гитлера и создания Германии, способной пойти на мирные переговоры.
Был схвачен и Штрюнк. Его жена, участвовавшая в национальных женских союзах еще до 1933 года, была арестована 20 августа и помещена в полицейскую тюрьму на Кайзердамм. Сам Штрюнк дал показания на главного судью доктора Зака, описав беседы в кругу заговорщиков, в которых тот принимал участие. Доктора Зака после покушения передали под юрисдикцию вермахта. Граф Шверин-Шваненфельд также был уличен Штрюнком. Вследствие его показаний был арестован всегда услужливый адвокат Кох, который какое-то время скрывал и кормил Гизевиуса. На основании этого была арестована и жена получившего увечья на войне адвоката. Дважды арестовывали ее, но она держалась. Лишь когда к ней подсадили сокамерницу, которая уже неоднократно оказывала подобные услуги тайной государственной полиции, она заговорила.
Госпожа Штрюнк заболела в тюрьме флебитом. Комиссар Зондереггер навестил ее, вручил ей записку от мужа и передал ему весточку от жены.
Зондереггер, который поначалу официально не имел никакого отношения к делу этой женщины, посетил ее по просьбе ее мужа. Она показала ему ордер на арест, в котором обвинялась в недоносительстве о государственном преступлении. Позднее госпожа Штрюнк утверждала, будто бы госпожа Кох, привязанная к стулу, подвергалась пыткам в кабинете Зондереггера. Будто бы она сама подверглась десяти жестоким допросам со стороны Зондереггера – показания, которые сегодня не находят подтверждения.
В конце февраля 1945 года дело госпожи Штрюнк погибло в «Народном суде» (после авианалета). Вследствие этого суд направил в тайную государственную полицию запрос с просьбой восстановить дело. Оно было восстановлено, но Зондереггер бросил его в печку.
Позднее фрау Штрюнк была отпущена.
Однажды вечером комиссар Зондереггер приехал в Заксенхаузен и рассказал Догнаньи об обнаружении сейфа. Хладнокровный человек побледнел.
– Теперь все кончено, – сказал он. – Что будет с моими близкими? Заклинаю вас, спасите мою жену и детей!
Комиссар заверил его, что следствие против его жены не предусмотрено.
Благодаря цоссенской находке и положение Канариса и Остера стало крайне тяжелым. Но тяжелее всего было Остеру. Обнаруженные в сейфе «наброски» сильно изобличали его. Поначалу защита его была весьма умелой. С «набросками» все верно. Он составлял эти наброски, но только и всего. Но потом, когда ему предъявили документы, он открыто все признал. Он дал подробные сведения о лицах, с которыми тогда общался. Он назвал находившиеся в то время в готовности для участия в акции войсковые части, имена лиц, предназначенных для передачи им всей государственной власти и высших административных должностей. Он говорил и о том, что Канарис знал об этом и содействовал задуманному. Он рассказывал об участии Догнаньи, от которого у него не было тайн. Остер также признал, что был установлен контакт с Англией через Ватикан. Он ходил к Гальдеру и Браухичу, чтобы склонить их к действиям.
Канарис повел себя иначе. Можно представить себе весь его ужас, когда он узнал, что компрометирующие документы не уничтожены, а попали в руки тайной государственной полиции. Он всегда рассчитывал на то, что эти несчастные документы своевременно будут уничтожены. И вот они всплывают.
Ему предъявили проекты переворота, подписанные его собственной рукой. Канарис оспаривал собственную подпись. Всю вину он сваливал на своих сотрудников. Так, он пытался приписать Догнаньи исключительную ответственность за то, что многочисленные донесения германского шпионажа, поступавшие из-за границы, проходя анализ, фальсифицировались.
Доктор Йозеф Мюллер также попал в тяжелое положение из-за находки документов. Хотя он был оправдан, однако имперский военный суд не отменил ордер на его арест. Комиссар тайной государственной полиции забрал его из тюрьмы вермахта и на легковой машине перевез на Принц-Альбрехт-штрассе. Там он отказывался от любых поблажек, которые ему могло предоставить гестапо. Так, он отклонил возможность ходатайства к гестаповцу Мюллеру о снятии кандалов. Однажды чиновник, сопровождавший доктора Мюллера, заметил, что у того дырявые носки.