помочь, как умею…»
Комиссар Зондереггер не верил, что доктор Энзе способен предоставить заключенному тот уход, который требуется. Это и явилось причиной перевода Догнаньи в больницу. Но и перед доктором Энзе Догнаньи продолжал играть свою роль, а тот, по собственному свидетельству, до последнего момента верил, что у больного полностью парализованы ноги.
Перед переводом Догнаньи в больницу полиции у Зондереггера состоялся с ним многозначительный разговор.
– Дадите ли вы мне в полицейской больнице знать, если угроза предстать перед судом станет реальной? – спросил Догнаньи.
Зондереггер ответил:
– Если для вас возникнет опасная ситуация, я своевременно дам вам знать.
В середине марта Догнаньи был помещен в полицейский госпиталь на Шарнхорстштрассе. Начальником отделения был доктор Тице. Врач поддерживал связь с госпожой фон Догнаньи.
Вместо того чтобы отправить заключенного в изолированное отделение, доктор Тице поместил пациента в своей комнате на первом этаже. Окно не было зарешечено, так что оттуда можно было без труда выпрыгнуть: Зондереггер выставил в передней охрану – двух чиновников, которые должны были сменяться день и ночь. Но поскольку оба жили далеко, а воздушные налеты ломали весь график, они фактически не могли выполнять свою задачу. Поэтому Догнаньи охраняли только по ночам, да и то в прихожей…
Желтый сундучок был с Догнаньи на Принц-Альбрехт-штрассе, теперь он стоял перед его постелью.
Когда доктор Тице оставался один со своим подопечным, Догнаньи наконец снова мог двигаться. В длинной рубахе он выскакивал из кровати, брал желтый сундучок и под руководством врача начинал выполнять гимнастические упражнения и интенсивно ходить взад-вперед.
Из-за окна манила необычайно ранняя весна, на улицу звала свобода.
Доктор Тице – один из немногих в Берлине – имел в своем распоряжении легковой автомобиль. Возможно, он мог бы спрятать Догнаньи, а затем куда-нибудь вывезти. Русские гигантскими шагами приближались к Берлину. На Западе все рушилось.
Об этом жена фон Догнаньи говорит:
– Мой муж не желал бежать без детей. Тице не мог бежать без жены, которая находилась в эвакуации в Вольфенгрунде на Глатцер-Бергланде.
Но пока еще казалось, что у Догнаньи есть шанс спастись.
Уже 7 марта американцы захватили Ремагенский мост. Две их крупные группировки были на пути к самому сердцу Германии. Русские должны были вот-вот пересечь рубеж Одера.
Во второй половине дня 5 апреля комиссара Зондереггера вызвал его начальник Мюллер.
– Завтра утром в восемь часов заберете Догнаньи из полицейской больницы и сразу отвезете его в Заксенхаузен. Там в комендатуре он предстанет перед военно-полевым судом. Приказ фюрера!
Комиссар понимал, что военно-полевой суд означает для Догнаньи смерть. После разговора с Мюллером он около 17 часов уведомил доктора Тице о своем намерении: «Завтра в восемь утра я забираю Догнаньи!»
Вот и подошел момент для бегства. Это означало: следуй указаниям судьбы!
Что говорилось между доктором Тице и Догнаньи после этого звонка, отчетливо восстановить уже невозможно. Во всяком случае, доктор Тице передал заключенному ужасную весть.
Разве не мог Догнаньи выпрыгнуть из окна и убежать? Но он не ушел бы далеко, потому что его единственной одеждой была ночная рубашка.
Доктор Тице дал ему 0,3 г люминала, чтобы тот мог выспаться. Но лекарство не помогло.
Около полуночи Догнаньи в отчаянии принялся колотить изо всех сил в дверь и кричать: «На помощь! На помощь! Помогите же мне! Выпустите меня!»
Тогда – уже после доктора Тице – ему дали еще 0,7 г люминала; на следующий день из-за сильной дозы лекарства он должен быть недееспособным и тем самым продлить себе жизнь и, быть может, спастись.
На следующее утро в восемь часов комиссар Зондереггер на машине подъезжает к больнице. Как он и предупреждал, Догнаньи переносят в автомобиль. В течение поездки он время от времени засыпает.
Заседание военно-полевого суда в Заксенхаузене длится до восьми часов вечера. Догнаньи, несмотря на дозу люминала, удивительно бодр и внимателен. Что он должен сказать в ответ на неоспоримые улики, предъявляемые ему? Он подтверждает написание радиообращения и правку короткого призыва.
– Не могу отрицать того, что я написал. Я участвовал и в государственной измене. Но я был противником покушения. Я не был активным соучастником!
Мозг его отчаянно работает. Ужасное сознание того, что придется погибнуть накануне краха. Если бы его процесс растянулся хотя бы на неделю, он был бы спасен. И тут ему приходит идея: «Я хотел бы поговорить с Гиммлером. Я пригожусь ему в качестве посредника для мирных переговоров!»
Но его не слушают.
Догнаньи был приговорен к смертной казни, это случилось 6 апреля 1945 года. 9 апреля его казнили. Месяц спустя Германия капитулировала.
Несмотря на то что Канарис был уличен собственным почерком и показаниями соучастников, и это было ясно ему самому, он до самого последнего момента все отрицал и всю вину перекладывал на своих подчиненных.
В начале апреля Гитлер приказал провести заседания военно-полевых судов СС в Заксенхаузене и Флоссенбюрге. Хуппенкотен был назначен обвинителем.
Заключенных доставили в кирпичный тюремный блок концлагеря Флоссенбюрг, который насчитывал около сорока камер. Канариса поместили в одиночную камеру 22 и – как и остальных заключенных – заковали в кандалы. Даже если он и понимал, что изобличен, то все равно жил большой надеждой на скорое освобождение союзниками, армии которых уже вклинились глубоко в Германию.
В тюрьме Канариса содержали как и всех прочих заключенных, только по распоряжению из Берлина он получал более качественное питание, нежели остальные арестованные; его кормили с кухни охраны.
Уже говорилось, что Канариса во Флоссенбюрге должны были подвергнуть дополнительному допросу. Во второй половине марта во Флоссенбюрге собирался появиться лично и Кальтенбруннер. Заключенный 21-й камеры, бывший датский шеф разведки и контрразведки Лундинг, утверждает, будто в щель двери своей камеры он видел, как Кальтенбруннер с Канарисом прогуливались по двору. Кальтенбруннер угрожал, тогда как Канарис энергично возражал, изящно и оживленно жестикулируя.
Вот только спрашивается, каким образом Лундинг узнал Кальтенбруннера. Кальтенбруннер никогда не бывал во Флоссенбюрге.
6 апреля судья СС Торбек в Мюнхене получил приказ из Главного управления СС. Тощий судья-эсэсовец покачал головой: «Ничего не понимаю. Военно-полевой суд?
Я должен председательствовать? В концлагере Флоссенбюрг? Кого судить?» Торбеку дали понять, что это совершенно секретное дело: «Все детали вы узнаете во Флоссенбюрге».
Доктор Торбек на грузовике немедленно выехал во Флоссенбюрг. Когда он сообщил там о своем прибытии, появился помощник. Но тот ничего не знал о предстоящем военно-полевом суде. Договорились, что Торбек будет ждать дальнейших распоряжений на постоялом дворе в ближайшей деревне.
В этот день поздно вечером Хуппенкотен встретился с шефом тайной государственной полиции Мюллером на его запасной квартире в Ванзее.
– Завтра, – сказал Мюллер, – вы выедете во Флоссенбюрг, чтобы там провести заседание военно-полевого суда против Канариса, Остера, Бонхёфера, Зака и Гере.
Хуппенкотен приехал в лагерь на следующий день между 19 и 20 часами вечера. Его принял комендант.
Затем, уже в воскресенье, Торбека доставили в лагерь на служебной машине. Его провели к коменданту и Хуппенкотену, который объяснил ему обстоятельства судебного процесса военно-полевого суда. Он обрисовал судье СС комплекс проблем, связанных с делом Канариса, он же сам по распоряжению Гитлера будет выступать обвинителем.
Затем эсэсовского судью проводят в помещение, в котором лежат пять следственных дел под охраной СС, и Торбек, как он показывал, приступает к их изучению.
Первое судебное заседание – против Остера – начинается в 15.30. Оно проходит в столовой.
В состав суда входят: судья СС Торбек в качестве председателя и двое заседателей. Один из них – комендант лагеря, имя второго до сих пор не установлено. С торца стола справа сидит Хуппенкотен. Перед каждым лежит обвинительное заключение.
Вводят Остера. Он бледен, но владеет собой.
На нем спортивные гетры, спортивные брюки, поверх белой рубашки без галстука – кожаный жилет.
Хуппенкотен оглашает обвинительное заключение. Остер обвиняется в намерениях государственного переворота. Затем в вину ему вменяются связи с врагом и разработка планов покушения. Остер заявляет, что он никогда не желал убийства Гитлера.
Его допрашивали по пункту обвинения в государственной измене, при этом обвиняли в том, в чем на него показали соучастники заговора. Генералу ставили в вину беседы с Гальдером и переговоры Бонхёфера с Гёрделером.
– Контакты с противником были необходимы, – защищается Остер, – поскольку только тогда путч имел смысл. Я признаю эти контакты. Но я отказывался от всего этого дела, поскольку уже тогда не верил в его успех.
Хуппенкотен потребовал смертного приговора.
Последними словами Остера на этом заседании военно-полевого суда были: «Я не могу отрицать своего участия. Больше на подобное я уже не пойду. Я прошу отправить меня рядовым на фронт».
Суд вынес ему смертный приговор. Произошло это в 19 часов.
После перерыва на ужин, продлившегося до 20 часов, военно-полевой суд собрался вновь.
Ввели Канариса. Он одет в серый шерстяной костюм. Говорят, он выглядел свежим и несломленным.
Хуппенкотен огласил обвинение. Он обвинялся в укрывательстве информации и пособничестве планам государственной измены. Потом его допросили о беседах с Гальдером. Ему предъявили его же собственные записи.
Хотя Канарис и признает, что знал обо всех этих планах, но возражает:
– Я был шефом абвера, моей задачей было соучаствовать в заговорах против фюрера, чтобы позднее их раскрывать.
Когда Канариса стали опрашивать о событиях 20 июля, он говорит, что ничего об этом не знал.