Каждое поколение должно найти мудрость веков в форме своей собственной мудрости. Сила у старых принимает форму мудрости во всех ее значениях — от зрелых «хитростей» до богатства знания и освобождения от временной относительности.
Мудрость, таким образом, — это особое участие в самой жизни перед лицом самой смерти.
Только такая целостность может уравнять отчаяние знания того, что ограниченная жизнь подходит к осознаваемому завершению, только такая целостность может переступить мелкое отвращение от законченного и пройденного чувства, от отчаяния, от наступления периода относительной беспомощности, которые отмечают конец, как они отмечали начало.
Конечно, есть лидеры и мыслители, которые провели долгие продуктивные жизни на должностях, на которых мудрость важна и востребована. Есть те, кто чувствует себя проверенным в многочисленном и сильном потомстве. Но они также, в конце концов, присоединяются к престарелым, ограниченным своим сужающимся пространством-временем, в котором лишь несколько вещей в своей самодостаточной форме издают последний шепот подтверждения.
Часть 3. Бремя идентичности: индивидуальное и историческое(из цикла лекций «Инсайт и ответственность»)
Идентичность и утрата корней в наше время[23]
Психическое здоровье людей, оторванных от своих домов, от работы, от страны и вынужденных эмигрировать, неоднократно становилось предметом специального интереса международных заседаний. Будучи сам иммигрантом (подобно столь многим моим соотечественникам и большинству их отцов и дедов), я могу начать с признания в своего рода каждодневной патологии. Кому из нас не доводилось обнаружить себя насвистывающим или мурлыкающим какую-нибудь мелодию, сначала безотчетно, а затем с навязчивостью, вызывая тем самым состояние тихого помешательства — как у себя, так и у соседей. Зачастую мы можем избавить себя (и других) от такого рода тирании только после того, как ясно осознаем идею, заключенную в этой мелодии.
Последние несколько недель меня преследовала симфония Дворжака «Из Нового Света», и когда я остановился и вслушался, оказалось несложным понять, что я готовлю себя к тому моменту, когда буду должен говорить об идентичности и утрате корней. Симфония «Из Нового Света» — сочетание американских просторов и европейских долин — служила светлым утешением на фоне угрызений совести и симптомов, сопровождавших мою собственную эмиграцию. Но в еще большей степени, думаю, она должна была подтвердить мой статус американского иммигранта. Этот термин вскоре после моего переезда уступил место термину «беженец» — так же как термины «поселенец» или «пионер» уже стали легендарными, на их место пришли «мигрант» и «скиталец».
Маленькая приставка «in−» имеет особое значение в терминологии трансмиграции: она может полностью менять суть дела. Так, в современном Израиле термин «вбирающая» («ingathering») иммиграция может заключать в себе обещание материнского приема, перспективу для того, кто приезжает сюда сознательно, что он пустит новые корни в новой почве, и новая идентичность поддерживается деятельным желанием принимающей страны ассимилировать его. Независимый и обоюдный выбор — вот общее содержание симфонии «Из Нового Света»: независимый выбор того, кто решается на переселение, и обоюдный выбор вновь прибывшего и прежних поселенцев. Тем не менее ясно, что эта симфония с точки зрения жестоких и сложных фактов всей иммиграции является к тому же исторической идиллией. Я думаю, что навязчивые мелодии зачастую суть анахронические сказки.
Итак, сначала несколько слов о проблеме того, как принимается решение переселиться. Дэниэл Лернер недавно провел опрос среди турецких крестьян, куда бы они предпочли направиться, если бы были вынуждены эмигрировать. У многих из них вызвала ужас даже сама мысль о выборе: это было бы «хуже смерти», говорили они. Ранние американские переселенцы, тем не менее, принимали это единственное отчаянное решение вырвать себя, так сказать, с корнем — решение, которое, в конце концов, заставляло их создавать новый «образ жизни», т. е. новые источники и структуры личной и производственной энергии и новую идеологическую ориентацию. Они выбирали перемену, чтобы пересадить живыми старые корни, а потом неизбежно обретали новые корни в самой Перемене. Они использовали случай, а потом были вынуждены преклоняться перед Случаем даже там, где безграничные возможности для немногих означали беспросветность и забвение для остальных. Они создали новую элиту из людей того типа, который соответствовал этому новому миру.
С приближением Второй мировой войны новый термин «беженец» стал преобладающим и, я бы сказал, обозначил новые отношения не только среди теперь уже оседлых американцев, но и среди новоприбывших. Пройдя через невероятные опасности или едва избежав таковых перед отъездом, большинство беженцев, тем не менее, по прибытии в Америку имели в своем распоряжении все возможности выбора и все шансы, которые были у более ранних переселенцев, и даже гораздо больше. Все же многие из них поначалу противились погружению в футуристическую идеологию иммиграции, продолжая упорно цепляться за мир, который отверг их. Некоторые яростно утверждали, будто они располагают секретной информацией о том, что нацисты имеют свой плацдарм в Техасе и уже формируют батальоны СС. Загнанные в угол беспощадной истиной о том, что единственной альтернативой их эмиграции было бы их уничтожение от рук соотечественников, они научились вносить в свою жизнь необходимый элемент гонения, без которого она была бы непрогнозируемой и тем самым в каком-то смысле менее безопасной.
В этом и в некоторых других отношениях многие из нас на собственном опыте познакомились с симптомами, сопровождающими потерю корней и переселение. Теперь наша задача — помочь прояснить некоторые универсальные психические механизмы, задействованные в процессе адаптации мигранта. Однако я не могу внести свой вклад в решение этих вопросов, не упомянув о тех, кто так и не присоединился к нам в эмиграции, — о мертвых. Даже самые плохие условия эмиграции все же сохранили бы им жизнь и проблеск надежды на возможное человеческое отношение. Но им было отказано в самой возможности бегства, и создаваемая нами модель человека непременно должна включать в себя тот ад, который стал для них последним земным испытанием.
Переселение, как все катастрофы и общественные кризисы, порождает новые болезненные образы мира и, по-видимому, требует неожиданного принятия новых и часто временных идентичностей. Что движет мигрантом и каковы мотивы этого, каким образом его лишают или он сам себя лишает родины, каким транспортом он был выслан или по своему выбору прибыл с родины на место назначения, наконец, каким образом он был вынужден или как ему удалось оставаться в изоляции, или, напротив, он оказался сразу принят и включил себя в новое окружение, — все это важные ситуационные факторы. Однако сами по себе они не объясняют второго круга факторов, определенного Зигмундом Фрейдом. Фрейд говорит о душевном механизме «превращения пассивного в активное», — механизме главном для сохранения индивидуальности человека, так как он дает ему возможность в этом мире борющихся сил сохранить или вновь обрести индивидуальную позицию, характеризующуюся концентрированностью, цельностью и инициативой. Можно полагать, что это и есть атрибуты идентичности.
Вот фраза, считающаяся типичной для первых американских поселенцев: «Если ты видишь дым, поднимающийся из трубы твоего соседа, значит, пора идти дальше». Она иллюстрирует упорное приучение к модели деятельной власти над изначально непреодолимой и диктующей свои условия судьбой: не ждать, а идти по своей воле. Психологическим дополнением к этому — пусть даже в своем внешнем проявлении прямо противоположным — служит замечание, сделанное мне одним старым евреем-хасидом на улицах Иерусалима. «Американец?» — спросил он. Я кивнул, и он посмотрел мне в глаза с сочувствием, почти жалостью: «Мы знаем, где мы живем, здесь мы и останемся».
Итак, можно чувствовать себя хозяином положения, как спасаясь бегством, так и оставаясь на месте; можно даже (как выразилась Луиза Пински о некоторых молодых людях в европейском подполье) «скрываясь, оставаться хозяином положения». С другой стороны, вы можете почувствовать, что лишены корней, если вам не позволено вести непрерывную бродячую жизнь, как видно на примере уцелевших индейцев Великих американских равнин, которые были вынуждены отказаться от кочевой жизни в собственной прерии. Когда, спустя много времени, правительство поселило их в каркасные дома, они обратились за разрешением жить в трейлерах. Когда же им не позволили разъезжать где им вздумается, они обнаружили в своем поведении и речи то самое неуловимое торможение, как при замедленной съемке, которое типично для личности в состоянии депрессии и которое доктор Бэйкис подметил у заключенных в лагерях для интернированных. Племенная идентичность этих кочевых охотников обнаруживает свои корни в постоянном движении.
«Комплекс пациента» к тому же, есть условие бездеятельности. Agens (тот, кто действует) противоположен patiens (тот, над кем совершается действие), и мы используем здесь это противопоставление для того, чтобы придать дополнительное значение таким терминам, как «пассивное» и «активное», и избавить их от сопутствующих пар типа «агрессивное» и «покорное», «мужское» и «женское». В таком случае patiens означало бы состояние подверженности изнутри или снаружи воздействию превосходящих сил, которые невозможно преодолеть без продолжительной настойчивости или энергичной помощи, несущей избавление; тогда как agens приобретает значение внутреннего состояния, когда предпринятая инициатива не пресекается, а получает развитие, служа тому, что явилось ее причиной. Вы сразу увидите, что состояние agens и есть то, что все клиенты, или пациенты, в группе или поодиночке ищут наугад и нуждаются в нашей помощи, чтобы найти. Но ясно т