акже, что мы говорим не о прямой, очевидной активности, а о внутреннем состоянии, которое мы принципиально определяем как состояние активной напряженности «эго».
Переселенцев можно разделить на тех, кто побуждаем внутриличностными конфликтами или не поддающимися контролю стимулами (Getriebenen, ведомые), и тех, кто был оторван от родной почвы и дома (Vertriebenen, изгнанные). Их одинаковые симптомы выдают общую ситуацию в их «эго», которое лишилось деятельной власти и питательного изменения общинной жизни. Таким образом, на одном конце этого ряда находятся побуждаемые неуправляемыми импульсами: они тоже чувствуют дискомфорт и неустроенность. В середине — те, кто действует под принуждением внутренних мотивов: они «преследуют сами себя». На другом конце этого ряда — арестованные, вытесненные и изгнанные преследующими силами. Симптомы, характерные для всех этих категорий жертв временно или хронически, демонстрируют, как «эго», пытаясь приспособиться к превосходящим его по силе обстоятельствам, без колебаний вооружается против могучих, непреодолимых, враждебных сил, формируя из них общий образ врага для того, чтобы создать объединенную защиту.
Таким образом, внешний преследователь обретает союзника в скрытом внутреннем преследователе, чтобы создать усиливающееся чувство бесполезности любых усилий там, где ситуация требовала бы изобретательности и решительности. Внутренний комплекс вины будет принят как нечто безжалостное, что должно бы быть и могло бы быть отброшено и подчинено. Обычное недомогание оборачивается самообвинением в том, что ты сам покинул страну, из которой в действительности тебя изгнали. Другими словами, заговор воли истории и судьбы одного человека сводит на нет способность «эго» к инициативе.
Во всем этом, однако, мы усматриваем следы потребности личности (потребности, лежащей в основе функционирования «эго») испытывать судьбу как что-то такое, что человек выбирает и по отношению к чему он активен, даже если на деле это означает быть выбранным или принужденным, побуждаемым или добровольно принимающим уничтожение или преследования и изгнание.
Уверен, что особенно ясно мы можем наблюдать это в тех, кто оказался в числе перемещенных лиц и распространил ошибочный образ преследователя даже на людей, стремящихся их реабилитировать. Если вы забыли, что такое доверие, вы можете быть вынуждены культивировать активное недоверие и упрямо утверждать, что все против вас.
Таким образом, проблемы «комплекса пациента», обусловленные внешними и внутренними условиями, частично совпадают, и я смею утверждать, что они также совпадают в вопросе идентичности. Однако этот термин очень широко используется в области подобных исследований и потому так же важно оговорить, что он не включает в себя, как и установить, что он может означать в нашем контексте.
При рассмотрении проблемы идентичности я использовал термины «целостность» и «тотальность». Оба они означают «целое», но следует подчеркнуть разницу между ними. «Целостность» имеет в качестве дополнительного соответствия сочетание элементов, подчас совсем разных, которые являются составной частью полноценного сообщества или организации. Эта идея наиболее ярко выражена в таких понятиях, как чистосердечность, целомудрие, здравомыслие и им подобных. Как гештальт, образ тотальности делает акцент на глубокой, органичной и развивающейся взаимной зависимости между разнообразными функциями и частями внутри целого, границы которого открыты и изменчивы. Целостность, напротив, вызывает гештальт, в котором значима абсолютная граница, т. е. дано некое произвольное очертание, и все, что находится внутри него, не может оказаться снаружи, а находящееся снаружи никогда не окажется внутри, все, что входит в целостность, входит в нее абсолютно; все, что из нее исключено, исключено тоже абсолютно, и неважно, является ли подобная категория логической и стремятся ли эти части друг к другу.
Итак, я предлагаю вам подумать над проблемой психологической потребности в такой целостности, которая не требует дальнейшего выбора или замены, даже если эта потребность подразумевает отказ от весьма желательной тотальности. Сформулируем кратко: когда жизнь человека, случайно или из-за каких-то сбоев в развитии, теряет необходимую тотальность, он перестраивает себя и мир, прибегая к помощи того, что можно назвать целостностью. Было бы мудро воздержатся от вывода, что это механизм регрессии или инфантилизма. На самом деле это — альтернативный, пусть и более примитивный, способ решения жизненных проблем, и следовательно, в некоторых ситуациях он представляет известную ценность для приспособления и выживания. Несомненно, он относится к сфере психологии нормального человека.
Однако настоящая идентичность зависит от той поддержки, которую человек черпает из коллективного чувства идентичности, характеризующего значимые для него социальные группы: его класс, его нацию, его культуру. Страх лишиться идентичности в значительной степени содействует смеси справедливости и преступления, которая в условиях тоталитарного режима оказывается подходящей средой для организации террора и основания целой индустрии уничтожения.
Так замыкается порочный круг. Ведь даже там, где тоталитарное преступление, кажется, в самом деле оборачивается успехом и ростом благосостояния, тоталитаристская ориентация не может привести к той относительной тотальности жизненного опыта, которая лежит в основе как личности, так и культуры. Равным образом, те, которые преодолевают образ преследователя, не могут достичь спокойствия простыми актами справедливой мести, с помощью которых они пытаются уничтожить вместе с преступниками саму память о преступлении. Если учитывать средства уничтожения, которые будут в распоряжении лидеров будущего, наша историческая память явно нуждается в более ответственной оценке зла, которое угрожает человечеству всякий раз, когда новые поколения отказываются от всякой другой идентичности, кроме идентичности самоутверждения через отречение от всего.
Далее, ключом к проблеме идентичности (что видно из самого термина) является способность «эго» сохранять самотождественность и неразрывную целостность, несмотря на многочисленные перемены судьбы. Но судьба всегда сочетает изменения внутреннего состояния, являющиеся результатом следующих друг за другом периодов жизни, с изменениями в социальной среде, в исторической ситуации. Идентичность означает также своего рода эластичность сущностно важных структур в процессе перемен. Таким образом, хотя это может показаться странным, необходимо, чтобы прочно утвердившаяся идентичность претерпевала радикальные изменения, ибо такая идентичность содержит в себе базовые ценности, общие для разных культур. Здесь мы можем вспомнить о ценностно значимых для польского крестьянина идеях семьи, труда и религии, относительно нетронутыми перенесенных в городские кварталы и на сталелитейные заводы Питтсбурга, с болотистых и плодородных равнин Польши в дымные и производительные современные промышленные центры. Или вспомним о «примитивной» исключительной приверженности йеменцев к Книге книг, как к связующему звену между древностью и современным миром литературы, и о важном замечании Бен-Давида, что больше шансов влиться в израильское общество у тех иммигрантов, которые привозят с собой хорошо интегрированный образ «своего Я» и идентичность со своей социальной группой. Эти примеры также подтверждают, что идентичность не есть закрытая внутренняя система, невосприимчивая к изменениям, но скорее — психологический процесс, который сохраняет какие-то существенно важные как для отдельной личности, так и для общества особенности.
Опасность любого периода крупномасштабной неукорененности и переселения состоит в том, что этот внешний кризис нарушает иерархию кризиса развития и внесенные в нее коррективы у слишком большого числа отдельных людей и у целых поколений, а также в том, что человек теряет именно те корни, которые особенно прочно должны быть внедрены в принципиально значимые жизненные циклы. Истинные корни человека питает последовательная смена поколений, и он теряет свои стержневые корни там, где разрывается эволюция его как общественной личности, а не в покидаемой им стране…
Тот «комплекс пациента», который вызван утратой корней из-за внешних причин, и тот, который имеет психические мотивы, тесно примыкают к области активного «самовыкорчевывания». Это характерно как для беспомощных, но любящих приключения людей, так и для духовно беспокойных и при случае действительно творческих личностей — деятелей восстановления.
Однако, тем, кто выставляет напоказ позицию аутсайдера ради собственного удовольствия, я бы рекомендовал осознать глубокую мысль Альбера Камю, создавшего непревзойденный в наше время литературный образ экзистенциального состояния человека — «l’etranger» («посторонний»). Но жить с философией «постороннего» — одна из альтернатив зрелого человека, незрелая личность должна обрести родную почву в реальной работе и реальной любви.
Именно Камю напомнил нашей молодежи об «этой стороне человека, которая всегда должна быть защищена». И молодежь — настолько, насколько это не обязывает к воинственным идеологиям — пытается защитить эту сущность многими парадоксальными и противоречивыми способами, с головой бросаясь в работу или, напротив, ничего не делая, отвергая всякий психоанализ или, наоборот, заходя в нем слишком далеко. Не всегда понятно, но, тем не менее, зачастую верно, что таким способом молодые отказываются быть лояльными к устаревшим основам морали для того, чтобы проявить лояльность к некоей смутно угадываемой этике.
В нашей стране некоторая часть интеллектуальной молодежи становится добычей своего рода смеси европейского экзистенциализма и восточной философии, которая, по-видимому, дает запоздалое идейное обоснование доморощенному индивидуализму. Неважно, каким образом мистицизм или монашество в этих культурах укоренились в мирских интересах и нравственных системах тех или иных эпох и стран. И все же, в любую историческую эпоху для того, чтобы потерять идентичность, надо было сначала обладать ею; и для того, чтобы оставить позади определенные этические вопросы, надо было включить их в свой опыт, не оставить их в стороне.