После разговора с Флосси первой ее заботой было отправиться на виллу, которую занимала Андриана в другом конце Канн. Но ей даже не пришлось ничего просить у благородной итальянки, которая сразу и не поняла недоразумения, разделившего Вердье и мисс Марш.
— Да отчего же она не сказала? — воскликнула она. — Бедное, милое создание! Я отлично видела за последние дни, что с ней что-то приключилось. Так вот оно что!.. Но я сейчас же отправлюсь к вам, увижу Вердье, увижу принца и скажу всю истину. Пусть они признают, что Флосси не участвовала ни в какой гадости… К тому же будет уж с меня постоянно прятаться, постоянно лгать. Я хочу объявить про свой брак, и прямо сегодня. Я только поджидала случая, чтобы побудить Корансеза к решительному поступку. Вот случай.
— А ваш брат? — спросила Эли.
— Что?.. Мой брат?.. Мой брат? — повторила венецианка.
При этом напоминании краска, а потом бледность покрыла ее прекрасное лицо, в котором кровь играла свежими волнами. Последняя борьба явно происходила в этой натуре, давно порабощенной: остаток ужаса сражался с обретенной вновь моральной силой. У нее было две всемогущие причины для мужества: любовь, еще возбужденная счастьем и наслаждением, и потом — надежда стать матерью. Она сама сразу же сообщила это Эли без всякой стыдливости, даже почти с гордостью искренно влюбленной супруги:
— Наконец, — заявила она, — мне уже и нельзя надолго откладывать выбор: я думаю, что я беременна!.. Но пошлем сейчас же разыскать Корансеза. Уж если вы ему посоветуете, то он так и сделает. Настаивайте… Не понимаю, что заставляет его медлить. Если бы я не имела такой веры в него, то подумала бы, что он уже раскаивается, что связал себя…
Вопреки опасениям, высказанным чувствительной Андрианой, провансалец не обнаружил никакого сопротивления, когда госпожа де Карлсберг попросила его раскрыть эрцгерцогу и его лаборанту всю тайну или всю комедию их «matrimonio segreto». Его отец, верно, лишний раз повторил бы свою любимую фразу: «Мариус — тонкая бестия…», если бы только он имел возможность видеть, с какой задушевной снисходительностью сын дал свое согласие на поступок, которым достигалась самая счастливая развязка всех замыслов ловкого интригана.
В характере южан из окрестностей Марселя есть греческие и тосканские черточки: они все, по-видимому, носят начертанным в глубине своих сердец изречение, в котором резюмируется вся итальянская или левантийская философия: «Chiha pacienza ha gloria…»[41]
Корансез и сам рассчитывал сделать свой брак гласным, как только получил надежду стать отцом. Но согласиться на огласку по просьбе баронессы Эли и из сочувствия к оклеветанной молодой девушке — какой превосходный случай выказать свое великодушие и практичность! Вся мозаичность этого субъекта с пылким воображением и с большой хитростью вылилась в рассуждении, которое он с искренностью или почти с искренностью произнес перед двумя дамами:
— Надо не упускать своего счастья, Андриана. Вы знаете, это мое самое главное правило. История мисс Марш и Вердье — указание нам свыше… Мы должны огласить наш брак, что бы из того ни вышло… Я так хотел бы продолжить эту тайну!.. Наш роман так упоителен!.. А ведь я прежде всего романтик, человек старой школы, трубадур. Видеть ее, обожать ее… — Он указал на Андриану, которая покраснела от удовольствия при этих словах. — И без других участников нашего счастья, кроме друзей вроде вас… — Он обратился к Эли. — Как Пьер, как мисс Марш… — да ведь это достигнутый идеал… Это будет другой идеал, но все-таки тоже идеал — гордо говорить всем: «Она выбрала меня…»
— Но… — И он минутку помолчал, чтобы подчеркнуть важность своего совета. — Если Корансез — трубадур, то такой трубадур, который считает себя не лишенным смекалки. В силу этого я считаю не особенно благоразумным, если Андриана и я пойдем к принцу объявить о нашем браке… Вы позволите, баронесса, говорить с вами откровенно? Да я и никогда не умел льстить… Принц… как бы это выразить?.. Словом, принц — очень уж принц: он не очень любит, чтобы ему противоречили, а чувство Вердье к мисс Марш не очень ему нравится…
Он ведь не то чтобы не знал об их размолвке. Быть может, он сам сурово судил о молодой девушке перед своим лаборантом. Он хотел бы сохранить этого малого при лаборатории. Да оно и естественно: Вердье такой талантливый!
Словом, все это сделает для него не особенно приятным, если милые люди придут к нему и скажут: «Знаете ли, мисс Марш оклеветали. Она была доверенным лицом самой честной, самой безупречной женщины, покровительствовала самому законному и благородному из всех союзов!..» И потом сознаться в ошибке такого рода перед посторонними свидетелями!..
Короче, мне кажется более полезным и простым для достижения окончательного примирения, чтобы принц узнал про все от вас, дорогая баронесса, и от вас одной… Андриана напишет вам письмо тут же на месте, я продиктую ей его, она попросит вас быть ее заступницей, нашей заступницей перед его высочеством, попросит объявить ему о нашем браке. Все остальное пойдет своим чередом, и мы уже сами, как сможем, справимся с этим добрым Альвизом…
Таким образом, самые разнообразные причины заставляли госпожу де Карлсберг снова прийти в столкновение с ее мужем в тот самый момент, когда она переживала столь тяжелый кризис, что была совершенно неспособна что бы то ни было предвидеть, защищаться или просто даже наблюдать. Впоследствии она часто вспоминала это утро: какой вихрь обстоятельств, в который, казалось, ни Пьер, ни Оливье, ни она сама никогда не должны были попасть, какой вихрь подхватил их всех — сначала ее, а в конце концов и обоих молодых людей.
Что Шези глупо разорился на бирже и что Брион захотел воспользоваться этим разорением, чтобы соблазнить бедную Ивонну; что эта женщина походила как две капли воды на покойную дочь Марша и что такое тождество физиономий заинтересовало марионвилльского набоба так, что он пошел на самую романтическую и самую практичную помощь; что Вердье сделал открытие необыкновенного значения для промышленности и что Марш попробовал воспользоваться выгодами этого открытия самым верным способом — отдав свою племянницу в жены молодому физику; что Андриана и Корансез дождались повода огласить их неправдоподобный тайный брак, — все это были истории, отличные от ее собственной до такой степени, что, казалось, могли лишь как-то отдаленно отозваться когда-нибудь на ее судьбе.
Между тем каждая из этих историй играла некоторую роль в том шаге, который она собиралась сделать по совету Корансеза, а этот шаг, в свою очередь, подготовил неожиданную и страшную развязку душевной трагедии, в которой запуталась Эли. Такое нагромождение самых роковых случайностей друг на друга приводит верующего человека к умиротворяющему преклонению перед высшей справедливостью, но на неверующих, наоборот, производит впечатление чего-то головокружительного, так как неверующий только констатирует ошеломляющее своей непредвиденностью стечение обстоятельств.
Сколько раз впоследствии Эли задавалась вопросом, какое будущее ожидало бы ее страсть даже после разговора Оливье с Пьером, если бы она в этот день не пошла на «Дженни», чтобы оказать услугу Ивонне; если бы Марш не попросил ее помирить Вердье с Флуренс; если бы, наконец, брак Андрианы и Корансеза не был доведен до сведения эрцгерцога или это оповещение не носило характера бравады, которая окончательно разожгла его ненависть! Тщетные догадки! Тех, кто предается такому детскому занятию — мысленно переживать свою жизнь по-иному, — тех эти догадки только заставляют еще тяжелее чувствовать неумолимый ход рока!
Приближаясь к вилле Гельмгольц с письмом Андрианы, засунутым в перчатку, Эли не подозревала даже этого ужасного и совсем близкого будущего. Она не была, конечно, весела — не существовало больше радости для нее, так жестоко оторванной от Пьера, — но испытывала горькое удовлетворение мести, за которое потом ей пришлось слишком дорого заплатить. Едва войдя на виллу, она послала к принцу, который более уже не обедал с ней, спросить, не уделит ли он ей несколько минут для разговора.
Ее ввели в лабораторию, куда она не входила и трех раз. Тут, в обстановке научной мастерской, завернувшись в большой передник, с маленькой шапочкой на макушке, наследник Габсбургов стоял, выпрямившись, перед жерлом печи, в которой разогревал своими руками, изъеденными кислотами, железный тигель. В некотором отдалении Вердье, одетый как и его патрон, размещал электрические провода. Повсюду в обширной комнате, освещенной сверху, виднелись только сложные машины, таинственные инструменты, непонятные для непосвященного аппараты.
Оба физика, застигнутые за своими профессиональными занятиями, отличались внимательными и спокойными лицами, какие опытная наука придает в конце концов всем своим адептам. В этих лицах читаешь преданность делу, терпение, к которому принуждает неизбежная длительность наблюдаемых явлений, ожидание, полное уверенности, те высокие умственные достоинства, которые рождает постоянное созерцание мирового, непреложного закона.
Но даже несмотря на трудовую сосредоточенность, по лицу лаборанта было видно, что его мучит какая-то забота. Принц же казался помолодевшим под влиянием радости, но радости недоброй, злой, которая от появления жены разыгралась, по-видимому, еще сильнее. От встретил ее фразой, исполненной злобной иронии:
— Что доставило нам честь вашего визита, дорогая моя подруга, в наш пандемониум?.. Он не очень весел на первый взгляд. Однако в нем чувствуешь себя гораздо счастливее, чем где бы то ни было… Естественные науки дают вам ощущение того, чего нет в жизни, — ощущение истины… В правильно сделанном опыте не может оказаться ни лжи, ни обмана. Не правда ли, Вердье?
— Я счастлива, ваше высочество, слышать от вас такие речи, — отвечала молодая женщина, платя мужу иронией за иронию. — Раз истина вам так мила, то, надеюсь, вы мне поможете восстановить истину относительно одной особы, которую жестоко оклеветали, быть может, перед вами, государь, и уж наверное перед господином Вердье.