оваться любовью, чем обрушившаяся как снег на голову страсть, и оно действительно входит со временем в семью и становится всё крепче. Запутавшийся в терминах купец сам себя выставляет на смех, произнося внутренне противоречивую фразу «глупости от образованья». Но и здесь он прав, так как под «образованьем» подразумевает западническое вольнодумство. Только теперь мы можем оценить, насколько прав был старик: это вольнодумство привело Запад не к новым философским открытиям, а к почти полному одичанию, сделав интеллектуальный диалог с европейцами и особенно с американцами практически невозможным для нас, ибо у них нет больше никакой философии. Старик предвидел это вырождение ещё 150 лет тому назад, и это позволила ему сделать его генетическая мудрость, уходящая своими корнями к учению Христа – величайшего из философов. Ныне, когда ложь всех лингвистических провокаций, которыми удалось нас одурачить, вылезла наружу, нам пора вернуть понятиям нашего языка их истинный смысл. Мы должны, ни перед кем не извиняясь и не оправдываясь (перед кем оправдываться – перед умеющими барабанить по клавишам компьютеров дикарями?!), сказать гордо: «Да, домострой! Да, брак по здравому рассуждению с учётом совета родителей, а если можно, с обращением за помощью к сватам! Ведь это – планирование семьи! Вы, господа западники, ведь за планирование семьи, не так ли? И мы за него. Только для нас это не аборты и не контрацепция, а закладка семейного счастья».
Литературное добавлениеРазмышления в Афинееве
Мы не меняемся, мы вкладываем в чувство, которое относим к какому-нибудь существу, множество уснувших элементов, им пробуждаемых, но ему чуждых. И, кроме того, что-то такое в нас всегда старается привести эти частные чувства к более высокой истине, то есть связать их с чувством более общим, присущим всему человечеству. Так что отдельные люди и страдания, ими причиняемые, служат нам только поводом приобщиться к нему.
О, Господи, зачем мне всё это снова! Неужели так никогда и не вылечусь от глупости? Сколько ^ же можно? Известно же, чем это всегда кончается…
Нет, нет, только не это. Хватит, хватит! Хватит!
Ах, неисправимый идиот, хочется, видите ли, жить с эмоциями, без них скучно. Ну хорошо, пусть так, но разве же нет других источников эмоций и вдохновенья? И куда более достойных, а главное – надёжных? Они не принесут неизбежных мук расставания или разочарования, а, наоборот, будут радовать всё больше. И их ведь вокруг такое множество!
Вот хотя бы это – то, что я вижу сейчас перед собой. Ну может ли быть что-нибудь прекраснее? Два ряда вековых лип вперемешку с березами, а вокруг – ни домов, ни людей. Слева золотистое поле овса и дальний лес. Справа – спуск к речке, тёмная влажность, заросли ивняка.
Аллея, ведущая из ниоткуда в никуда!
В её функциональной бесполезности можно усмотреть какой-то высший Замысел, которого мы никогда до конца не поймём. Вроде бы Кому-то было очень нужно, чтобы в запустении полей и лесов встали двумя правильными шеренгами огромные деревья, летом шуршащие массивными зелёными кронами, осенью – жёлто-красные, а зимой – голые, сиротливые и зябкие. Может быть, особенная красота этого удивительного места призвана как-то уравновесить и оправдать безобразие других мест? Ну а коли это и вправду было нужно, то как можно было это устроить? Так направить ветер, чтобы вдоль параллельных прямых одновременно упали в почву семена лип и берёз? Но ветер возникает от перепада атмосферного давления, а это давление определяется жёсткими законами физики. Мёртвая физика косна и упряма, и менять её законы – значит грубо вторгаться в заведённый порядок, совершать явное насилие. Не проще ли оказывать тайное воздействие на людские души – ведь этот материал тоньше, чувствительней, податливей? И вот на нас насылаются то одни флюиды, то другие, и наши желания и цели меняются. Сначала мы хлопочем об устройстве имений, копаем пруды, сажаем подъездные аллеи, а потом загораемся идеями равенства и братства, устраиваем революции, сжигаем усадьбы и покидаем деревни, чтобы скучиться в городах. Трёхсотлетний цикл человеческой активности окончен, и в итоге среди дикой природы красуется величественная аллея. Высшая цель достигнута, а то, что считали целями люди, были лишь средства.
Я представляю, как отнеслись бы к такому предположению наши учёные. Назвали бы его бредом сумасшедшего или просто пожали бы плечами. Ну а сами-то что говорят? Хорошо, я пошутил, я на самом деле не думаю, что тайная цель человеческой истории состоит в появлении на поверхности земли особых форм ландшафта. Однако, ей-богу, такая гипотеза ничуть не глупее существующих теорий – например, той, согласно которой смысл исторического развития состоит в непрерывном повышении производительности труда. Она даже умнее, ибо всё-таки предполагает наличие внешней по отношению к людям задачи, тогда как концепция роста производства есть очевидный логический тупик, замыкающий нас на самих себя, как самообслуживающую и самодовлеющую данность, чуждую остальной природе. С точки зрения разумного человека она вообще ничего не объясняет, ибо объяснить – значит подвести под что-то другое, выразить в рамках расширенного языка. Нелепо искать смысл явления в самом этом явлении, смысл человеческого развития – в самом этом развитии.
Но втолковывать такие простые вещи жрецам современной науки было бы совершенно безнадёжным делом. Они надменны и самоуверенны, а поэтому абсолютно непробиваемы. Ни о чём, что не совпадает с их книжными построениями, они и слушать не будут, хотя сами эти построения каждые десять – двадцать лет меняются на прямо противоположные. Если бы нужно было охарактеризовать касту нынешних учёных всего двумя словами, точнее всего было бы сказать о них так: «самые нелюбопытные». Их равнодушие ко всему реальному достигает патологических масштабов. Разговаривая с ними, вначале удивляешься: как им удалось вытравить в себе естественный для человека интерес к живой действительности? А потом вспоминаешь – ах да, ведь у них есть теории, которые все объясняют, есть монографии и учебники, где всё систематизировано, есть реферативные журналы, где можно найти любую цитату и ссылку. Короче говоря, они ведь познали ЗАКОНЫ – законы развития всего сущего. Так зачем же им теперь само это сущее? Не ровён час, оно не захочет влезать в научные законы и нарушит весь порядок.
Мне возразят: но нельзя же всех учёных изображать такими твердолобыми – есть, наверное, среди них и честные искатели истины. Нет, к сожалению, уже нет. Совсем недавно ещё встречались, а сейчас – всё, перевелись. Об учёных-романтиках теперь надо говорить как о стерляжьей ухе – в прошедшем времени. Романтизм в науке вытеснен прагматизмом, трепет перед тайнами мироустройства уступил место трепету перед академическими званиями.
Подтверждений этому прискорбному факту сколько угодно. Но самое убедительное из них – полная самоуспокоенность современной науки. Правда, её представители любят иногда поразглагольствовать насчёт неразгаданных тайн природы, особенно в публичных лекциях или в научно-популярных книжках, но это всегда отвлечённые разговоры, эдакий общефилософский трёп. Что же касается конкретных явлений, не вписывающихся в пределы существующих теорий, то учёные их просто-напросто игнорируют.
Возьмём для примера любую отрасль науки – скажем, биологию. В основе всей биологии лежит постулат, что отличительные признаки живых организмов возникли и развились в процессе эволюции по причине своей полезности для выживания и процветания этих организмов. Эту посылку иногда формулируют так: «природа не создаёт ничего нецелесообразного», причём «целесообразность» надо понимать здесь как «приспособленность». Спрашивается: если бы биологи и вправду были непредвзятыми исследователями объективных фактов, какими они себя изображают, то могли бы они примириться с явлением, которое резко противоречит их исходному допущению? Разумеется, не могли бы и либо всё-таки объяснили бы это явление с точки зрения своей концепции, либо изменили бы концепцию. Но таких явлений в живом мире великое множество, и одно из них – рога животных.
Я подозреваю, что биологи инстинктивно чувствуют, как здесь вылезает наружу что-то принципиально неподъёмное для всей их методологии, поэтому с первобытной хитростью делают вид, будто ничего загадочного в существовании рогов нет. Нужно было корове бодаться, вот и отрастила себе рога. Ребёнку ясно.
Да, ребёнок, наверное, именно так и объяснил бы ситуацию и действительно был бы убежден, что всё стало ясно. А мы умилились бы его сообразительности и дали бы ему конфетку. Но когда детский лепет звучит в устах взрослого дяди и за этот лепет дядя получает зарплату, это вызывает не умиление, а грусть.
Во-первых, корове вовсе не нужно бодаться, поэтому бодливой корове Бог рогов как раз и не даёт. Правда, рога бывают нужны быку, но только тогда, когда он участвует в корриде, да и то не быку, а матадору – без них было бы мало риска, а значит, и интереса со стороны публики. Дикому же быку они совершенно не нужны, ибо у него нет таких врагов, которых они могли бы отпугнуть.
Тигра и льва они не остановят, так как эти хищники нападают на жертву сзади, а другие звери и так с быком не справятся. Неужели же рога копытных образовались в ходе эволюции только для того, чтобы самцы могли устраивать брачные турниры? Не велика ли цена, которую им пришлось за это уплатить? Ведь рога смогли появиться только после многотысячелетнего периода ношения на голове зачаточных отростков, которые часто кровоточили и причиняли животному зуд и боль. И разве для поединков так уж непременно нужны рога? У некоторых видов оленей они настолько громоздки, что при драках намертво сцепляются, и соперники гибнут. А ирландский олень вообще вымер из-за своих громадных рогов, так как они застревали в ветвях деревьев. Тут уж признак не то что не полезен, а явно вреден.
Во-вторых, рога имеются не только у копытных и не только у млекопитающих: они широко распространены у представителей большинства типов и классов фауны. И почти для всех своих хозяев они абсолютно бесполезны. Зачем, скажем, красивый изогнутый рог гусенице бражника, к тому же сидящий не спереди, а сзади? Зачем роскошные тяжёлые рога жуку-оленю? Ведь он ими никак не пользуется. То же самое можно сказать о жуке-носороге, нарвале и многих других существах. А какую жизненно важную функцию могут приписать биологи многочисленным вычурным рогам древних трицератопсов – травоядных гигантов, которые из-за своих размеров не должны были иметь никаких врагов?