Прокатилась, благодаря Мин‹истерству› нар‹одного› пр‹освещения›, в Швецию и Данию. Удалось осмотреть только Стокгольм и Копенгаген – времени в нашем распоряжении было мало, всего 11 дней – но все же много впечатлений. Мечтаю летом показать маме Стокгольм – красивый город! Копенгаген оригинальнее и оживленнее. Незнание датского языка дало себя почувствовать: при осмотре школ начнешь было разговор по-немецки, но чуть только собеседница захочет посвятить вас в подробности, переходит на свой родной язык, и теряешь нить… Впрочем, писать о датских школах отчет я коварно предложила своей спутнице. На обратном переезде выдержали шторм между Або и Стокгольмом. Не помню, бывали ли Вы в поездках Ваших в этих городах; если нет, то – буде соберетесь – могу поделиться с Вами сведениями, как ехать, где остановиться и пр.
Радлов выполнил просьбу Смеловой, и 17 декабря 1913 г. она ему писала:
по просьбе Сергея Михайловича ‹Прутченко› спешу Вам сообщить, что он сдержал данное Вам обещание и посетил ремесленное училище. Это было вчера. Настроенный «благожелательно» – по выражению местного учебного начальства, – он долго оставался в школе, прослушал уроки, осматривал работы, рисунки, интересовался моею прежнею деятельностью, говорил о Вас, о том глубоком уважении, которое питает к Вам, и заявил, что намерен похитить меня отсюда и поручить мне заведование учительской семинарией в центре России.
Убеждена, что эта мысль внушена ему Вами.
От всего сердца благодарю Вас, дорогой и добрейший Эрнест Львович, за Ваше внимание к моим просьбам. Особенно была тронута тем, что Вы нашли случай встретить С‹ергея› М‹ихайловича› и передать ему мою просьбу. Не думаю, чтобы оно было так просто[353].
На здешних педагогов новый попечитель нагнал такого страху, что они и меня заразили своею нервностью. Вчера далеко не спокойно ждала я его приезда. Но с той минуты, когда он на пороге класса объявил сопровождающим его лицам, что имеет привычку один присутствовать на уроках, а меня пригласил ему сопутствовать, – я почувствовала к нему симпатию и успокоилась. Нашел, что мы многого успели достигнуть за эти полтора года, благодарил всех учащих, дети тоже понравились ему, мне же, уходя, он повторил, что со всякой просьбой могу всегда обратиться к нему.
Для дальнейшей деятельности училища все это имеет громадное значение! С этой минуты в здешнем учебном начальстве училище имеет беспрекословных исполнителей желательных нам мероприятий, содействие, «благожелательные» отзывы и пр. нам обеспечены… Впрочем, не могу сказать, чтобы до сих пор встречала где-либо противодействие…
Но в жизни не обходится без того, чтобы ложка дегтю не испортила кадки меда – теперь я лишаюсь удовольствия побывать в П‹е›т‹ер›б‹урге› и повидать Вас, как мечтала. Моя поездка сейчас утратила всякое значение, а финансовые дела училища обязывают пока ко строгой бережливости. Итак, до февраля, когда приеду просить о субсидии, об устройстве общежития при училище и пр.
Еще раз сердечное спасибо!
Последующие письма Смеловой почти полностью – так или иначе – посвящены новостям ее училища. Первоначально трехлетнее, училище в 1915 г. (т. е. когда первый набор подошел к выпуску) было преобразовано в четырехлетнее, а в 1916 г. – в пятилетнее: с тем чтобы окончившие его могли получить такое же образование, как и окончившие 3 класса женских гимназий, и имели «возможность поступить на должность учительниц рукоделия в начальных и др‹угих› низших школах»;[354] при училище предполагалась организация мастерской, в которой учащиеся и выпускницы могли бы шить на заказ и тем самым зарабатывать.
В начинающейся эпохе социальных потрясений Смелова все острее ощущала ответственность за созданное ею училище; война и революции, смены правительств и социальных устройств были прежде всего помехами его развитию и самому существованию.
К большому моему сожалению, не удалось воспользоваться Вашим любезным приглашением: я страшно устала и спешила выбраться из П‹е›т‹ер›б‹урга›. Дело мое увенчалось успехом[355]. В первой половине июля думаю прожить в П‹е›т‹ер›б‹урге› недели две – хочу постигнуть тайны кройки дамских нарядов и поступаю в учение к одной даме. Тогда непременно побываю у Вас. Итак, до свиданья. (8 июня 1914 г.)
Я так давно не видала Вас, что не могу удержаться, чтобы в письме не поделиться с Вами своими новостями, хотя и сознаю – вполне сознаю, – как мало они интересны для посторонних. Но Вы всегда так отзывчиво относились к моему делу, что надеюсь на Вашу доброту и снисхождение и на этот раз. Из школьного отчета, который посылаю[356], Вы увидите, как идет дело. Отчет не из удачных, п‹отому› ч‹то› война, как кошмар, занимает все мысли, и первое время особенно было трудно сосредоточиться на работе.
Мы успели вернуться домой до войны за несколько дней, и поэтому Воен‹ное› Ведомство оставило за мною квартиру. В одном из классов была устроена швальня[357] для солдат. В сентябре начали занятия – и колесо завертелось. Сейчас у меня 53 ученицы; из них 10 иногородних; приехали даже из Карелии, с берегов Ладожского озера! Хлопот и забот немало, но нахожу в этом деле большое удовлетворение. Одно только грустно – много времени уходит пока на то, что назыв‹ается› «черной» работой: некогда читать, некогда удовлетворять запросам умственным… Эту зиму главная моя забота подготовить себе из моих учительниц дельных помощниц, чтобы впредь шире поставить дело.
Был у нас в декабре новый попечитель[358], очень спешил, видимо, остался доволен; особенное внимание обратил – на покрой школьных передников, каковой предписано теперь ввести в женской гимназии!
Здешние педагоги, которые имели случай ближе его узнать, чем я, очень его хвалят.
В Петроград собираюсь в конце января – тогда надеюсь повидать Вас, а пока позвольте еще раз пожелать Вам всего, всего доброго. (24 декабря 1914 г.)
На днях была у нас Елена Германовна[359], передала Ваш привет – благодаря ей мы теперь имеем возможность узнавать, как Вы все здравствуете. Очень тронуло меня, что и Вы интересуетесь моими новостями и школьными делами, даже во всех подробностях. Иногда так хотелось бы повидать Вас и отвести душу. Мои поездки в Петроград становятся все реже… Писать же останавливает мысль, что, может быть, Вам мало интересно все то, чем мы тут живем. ‹…› Вообще, мне приходится постоянно «сражаться» – оттого ли, что дело мое частное и его существование, его успех надо брать с боя, оттого ли, что характер у меня «боевой». Трудно самой это решать. Весною полагали меня изгнать с казенной квартиры, и местное русское общество до сих пор еще изумляется, видя, что я не выехала, мало того, завтра у нас ремонт начнут на казенный же счет. Рыков или Николас[360], не знаю наверное, какой благодетель, распорядился субсидию Мин‹истерства› Нар‹одного› Пр‹освещения› перевести мне сразу за весь год, а не по полугодиям, тогда как казенным школам Мин‹истерство› отказывает в кредите. Это не значит, чтобы положение моей школы было блестяще, увы! Да и не даром успехи и даются! Но завистники видят только успех внешний и весьма его к сердцу принимают. Раньше все приписывалось протекции З‹ейна›, и посему предрекалась мне весною полная гибель[361]. – Сейчас же я состою секретарем в Совете Областного Союза русских учителей Финляндии, и только что сей Совет выступал против Финлянд‹ского› Сената, намеревавшегося отобрать все русские начальные училища («М‹инистерство› н‹ародного› пр‹освещения› не имеет права впредь открывать в Финл‹яндии› таковые»), для сего отправляли делегацию в Петроград, взывали к местным русским гражданам и т. д. и т. д. Когда выяснилось, что российские граждане стряхнули свою спячку и опасаются (не без основания), что об их интересах и правах совершенно позабудут (помните постановление Комиссии по выборам в Учред‹ительное› Собрание – «русское население Финляндии, Хивы и Бухары не участвует в выборах») – то я оказалась волею судеб инициатором «Общества русских граждан в Финляндии». Заседаю и в Областном Комитете Армии, Флота и Рабочих[362], в продовольственной комиссии. – Словом, тут-то и мозолю всем, что называется, глаза. Гельсингфорс ведь провинция, и для русских глухая провинция, бедна она русскими «людьми» и работниками, большею частью все элемент пришлый, случайный, временный.
Вижу, что пора кончать. Шлю искренние пожелания Вам и всему семейству Вашему здоровья и всяких благ. Мама беспокоится, что у Вас даже чая нет, и хлопочет послать Вам при первой оказии. Еще раз всего доброго!
Глубоко уважающая и душевно преданная
Е. Смелова. (24 июня 1917 г.)
Как поживаете, глубокоуважаемый Эрнест Львович? Рада была узнать от Елены Герм‹ановны›, что Вы в Петрограде, куда и мне предстоит – может быть – перебраться месяца через два. Пока употребляю все свои усилия, чтобы продолжать свою деятельность здесь, но обстоятельства так изменились, что эта задача, пожалуй, окажется мне непосильной. В таком случае буду хлопотать об эвакуации школы в Петроград в рабочие кварталы, где она была бы всего нужнее. Мама здорова. Нашу квартиру пришлось оставить, и мы теперь в Брунапарке. Привет всем. Е. Смелова.
Вост‹очный› Брунапарк, 22c. (24 июля 1918 г.)
Это было последнее письмо. Никаких сведений о дальнейшей судьбе Екатерины Борисовны Смеловой найти не удалось.