[495]. В своих ритмически удачных переводах Сёдергран приходилось отступать от программной метрики Северянина, но содержательно они весьма близки к оригиналу. Так, например, при переводе стихотворения «Увертюра» она вносит единственное изменение: используемое в оригинальном тексте «Нагасаки» она заменяет на более привычное «Токио»:
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грезофарс…
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс!
Bland damer nervösa och spirituella
till en drömfars förvandlar jag livstragedien…
Ananas i Champagne! Ananas i Champagne!
Från Moskva till Tokio, från New York upp till Mars![496]
Почему же Сёдергран захотела переводить именно Северянина, чья популярность в двадцатых годах уже начала угасать? Ведь, эмигрировав в Эстонию и поселившись в рыбацком поселке Тойла, Северянин стал считаться в России еще более периферийным персонажем, чем раньше, даже несмотря на то, что он продолжал активно гастролировать и за пределами Эстонии.
Интерес Сёдергран к Северянину и его творчеству тянется еще с начала века, с ее петербургского школьного периода[497]. Именно в Петербурге она, по всей видимости, посещала его поэтические вечера, о чем упоминает в датированном 1919 г. письме к Ульссон; но вполне вероятно, что речь шла об одном из поэтических вечеров, организованных Северянином на Карельском перешейке[498]. Столь страстную позицию Сёдергран можно в некоторой мере объяснить тем, что его поэзия – как и сознательный уайльдовский имидж – были наиболее притягательны именно для молодых девушек. С другой стороны, ее увлечение Северянином можно отнести и к ранней тематике поэта: индивидуалистическое упоение жизнью, соединенное с символикой природы, находит значительное отражение в текстах самой Сёдергран. Она видела Северянина как свое русское alter ego, с чьей помощью могла бы осуществить, лишь отчасти – играючи, небольшую мировую революцию в поэзии. Несмотря на то что Северянин все еще был «по уши в будуарах»[499], Сёдергран воспринимала его как представителя самой модернистской поэзии:
Я хотела бы покорять различные души. ‹…› Я согласна с Северянином, что если дар слегка убог, то он недостаточно гениален. Игорь Северянин – самый большой лирик сейчас в России. Я видела его на чтениях, никогда с ним не говорила. Но он тот, к кому я испытываю такое же доверие, как и к Вам. Он весьма велик и, по всей вероятности, готов для наших идей. Но нам нужно сначала его получше воспитать, дребедень какая-то у него в поведении, и не способен он о себе позаботиться. От него протянется мост в Россию, и в нем поднимется Россия во всей красе[500].
Осенью 1922 г., во время работы над переводами для журнала «Ultra», Сёдергран явно начинает отстраняться от Северянина и обращает свой интерес к учению Рудольфа Штейнера[501]; его влияние хорошо заметно в упомянутом сборнике «Landet som icke är»:
Скажите, хотите ли Вы после северянинского цикла статью о мистериях Штейнера? Я хочу знать, возьмете ли Вы ее? Я жажду мистики, меня страшно гнетут Северянин и ему подобные[502].
Отход от Северянина и обращение к Штейнеру хорошо иллюстрируют произошедшее с Сёдергран в ее последнюю зиму изменение. Она была рада выходу журнала «Ultra», однако уже не хотела иметь какого-либо отношения к его содержанию, не говоря уже о публикации в готовящемся номере ее портрета, как изначально планировалось редакцией[503]. Несмотря на такую перемену, в эссе о Северянине Сёдергран все же продолжает страстно защищать поэта от критиков (среди них была и сама Ульссон), называвших его «декадентскими будуарными мозгами» и «отравленной губкой разложения»[504]. И хотя на аналитичность Сёдергран, превозносившей Северянина, рассчитывать не приходится, здесь она проницательно подчеркивает уже не раз отмеченную у Северянина детскость его поэзии. В этой детскости Сёдергран видит прямую связь с имплицитным читателем поэта:
Ведь он бабочка, ребенок, в нем так много бессознательной мудрости, его настоящая публика – молодежь, беспечная молодежь, которая не знает греха, которая хочет любви и ласки, которая хочет поймать солнечный луч, которая любит жизнь и (так презираемую уродами) красоту[505].
Сёдергран умерла в канун Иванова дня 1923 г., не успев стать свидетельницей финского турне Северянина, которое тот предпринял в октябре того же года. Поэт выступил в Хельсинки вместе со своей женой Фелиссой Круут (творческий псевдоним – Ариадна Изумрудная) на трех поэзовечерах, которые, по мнению самого Северянина, имели большой успех, «как, впрочем, и везде!»[506].
Между тем переводы Сёдергран стихотворений Северянина продолжили свой путь. Особенную значимость они приобрели еще и потому, что журнал «Ultra» был по преимуществу двуязычным и распространялся также среди финских читателей. Например, писатель Олави Пааволайнен, в то время 20-летний, настолько воодушевился переводом «Увертюры», что на вечере финноязычного модернистского кружка «Tulenkantajat» («Огненосцы») продекламировал это стихотворение несколько раз. Пааволайнен и модернистский поэт Илмари Пимия, который – как и Пааволайнен – был родом с Карельского перешейка, даже встретились с Сёдергран в Райволе незадолго до ее смерти[507]. Северянин в общем-то как нельзя лучше подходил для Пааволайнена в качестве объекта внимания, так как последний и сам был вполне сложившимся денди-космополитом. Владевший в какой-то степени русским языком, Пааволайнен к 1920-м гг. стал основным представителем европейского модернизма в Финляндии. Также он представлял и новейшую русскую литературу: его эссе о поэтике Блока, Есенина и Маяковского, вошедшее в опубликованный в 1929 г. сборник статей «Nykyaikaa etsimässä» («В поисках современности»), было, по сути, для Финляндии явлением исключительным. Помимо этого, Пааволайнен занимался переводами эссеистики Ильи Эренбурга[508].
Благодаря посредству Сёдергран стихотворением «Увертюра» заинтересовался поэт и переводчик Ууно Кайлас, переводивший стихи самой Сёдергран на финский язык. В 1930 г. он перевел «Увертюру» для журнала «Tulenkantajat». Кайлас не владел русским языком, и перевод Сёдергран на шведский, вне всяких сомнений, являлся для него основой при переводе на финский, что и объясняет структурную близость обоих текстов. Перевод Кайласа ритмически более свободен, чем версия Сёдергран[509]. Кроме этого единичного случая в течение довольно долгого времени были доступны лишь несколько переводов Кайласа, сделанных им для сочинений Рахманинова[510].
В тот же период, когда Сёдергран занималась своим переводческим проектом, со шведоязычной стороны Северянином заинтересовался писатель Ярл Хеммер, переведший стихотворение «Русская» (1913) и включивший его в свою антологию «Lyriska översättningar» («Поэтические переводы», 1922) под названием «Morgon» («Утро»). Наиболее активная переводческая деятельность Хеммера пришлась на 1920-е гг., когда он, помимо всего прочего, переводил Андреева, Гоголя и Лермонтова. Наряду с этим он также занимался переводами с немецкого языка. Но прежде всего Хеммер известен как искусный переводчик большой чеховской драматургии: его опубликованные в 1928 г. переводы оставались в активном употреблении и в послевоенное время, причем как в Финляндии, так и в Швеции. У Хеммера не было (как у Сёдергран – благодаря Карельскому перешейку) контактов с Россией; он лишь изучал русский язык и литературу в Хельсинкском университете. Объектом исследования в его дипломной работе был поэт Семён Надсон, чье творчество он активно представлял и переводил также и в другой связи[511].
Своей заинтересованностью поэзией Северянина Хеммер, кажется, вполне обязан Сёдергран. Хеммер ценил ее как самую талантливую поэтессу своего поколения. Это подтверждает, например, его отклик на ее смерть, написанный для журнала «Nya Argus» («Новый Аргус»)[512]. С другой стороны, интерес Хеммера к Северянину можно отчасти объяснить и его личным поэтическим вкусом, что хорошо заметно по его антологии переводов «Lyriska översättningar». Эта антология включает как немецкую, так и русскую поэзию, и основной акцент здесь приходится на предшествующие эпохи, по большей части на романтическую лирику. Из представителей современной русской литературы в антологию, кроме Северянина, вошли Бальмонт, Брюсов и Надсон. Подобный выбор указывает на особый интерес Хеммера к романтической и символистской поэзии. Так, стихотворение Северянина «Русская» являет собой естественное звено, соединяющее поэтов-символистов и излюбленного Хеммером поэта Надсона с более современной лирикой. Хеммер переводил Северянина довольно свободно, но все-таки стремился соблюдать первоначальную метрику. Помимо Сёдергран и Хеммера, Северянина переводил на шведский и консерватор и антимодернист Рафаель Линдквист, самый активный переводчик русской литературы в Финляндии первой половины XX в.