.
Отношение между Генри и Гуннаром описываются с помощью доминантных деталей:
На самом деле мои слова привели к совершенно противоположному результату, чем тот, на который я рассчитывал, они мгновенно возвели между нами своего рода стену, и, когда я закончил объяснение, мы уже смотрели друг на друга с подозрением, словно не верили тому, чтó говорил другой. Морщинка на лбу Гуннара стала еще глубже и еще больше похожей на шрам[543].
Гуннар осуждает Генри за его бесконечные хельсинкские гулянья, как будто говорит не его приятель, а огорченный отец, готовый уже отослать его в Каунас: «‹…› с этим пора кончать, так дальше продолжаться не может – все эти абсолютно сумасшедшие пьянки и пирушки и вечное похмелье, из которого ты не вылезаешь уже несколько месяцев кряду»[544]. Затем речь зайдет об Эми, возлюбленной Генри, которая, согласно Гуннару, оказывает на него вредное влияние:
Спору нет, она хорошенькая и славная – помилуй, пока она не познакомилась с тобой, я даже считал ее необыкновенно привлекательной и милой барышней. Но она превратила тебя в сущего безумца. Вот как. – Он бросил на пол недокуренную сигарету и со вздохом зажег новую. Морщинка на лбу казалась теперь открытой раной[545].
Далее идет довольно суровый монолог Гуннара, в течение которого повествователь ритмически чередует его реплики с описанием зажигающихся и даже пролетающих через комнату сигарет[546]:
Гуннар уселся на стул напротив меня. Он как-то весь сжался, и его добрые глаза уклончиво смотрели из-под складки на лбу, которая все никак не желала разглаживаться[547].
В случае «Циников» все описывается точно так же, только повтор доминантной детали возникает позже: через 15 страниц после первого упоминания:
Ольга с легким, необычным для себя волнением рассказывает о своем желании «быть полезной мировой революции».
– Тэк-с…
Розовое пятно на щеке Сеpгея смущенно багpовеет[548].
В своей диссертации о Парланде шведский литературовед Пер Стам пишет:
‹…› части тела выражают мысли и чувства персонажа или мысли повествователя о нем и чувства к нему – тела фрагментируются, люди объективируются. Персонажи (которые могут читаться как варианты метонимии или синекдохи) получают часто отчужденную функцию, особенно это касается героини Эми: Эми не говорит, говорит ее голос или ее рот; ее голова делает неожиданные движения; она не смотрит на Генри, а ее взгляды пощупывают его[549].
Сходным образом в романе «Циники» описывается, например, героиня Ольга через «серую пыль» в глазах[550].
Эти схождения появляются, может быть, потому, что Парланд читал Мариенгофа незадолго до того, как начал писать свой первый роман. С другой стороны, оба автора являются продуктами своей эпохи и во многом отражают актуальные проблемы модернистской и экспериментальной русской прозы конца 1920-х гг. Вышеупомянутое метонимическое изображение персонажей встречается в литературе того времени, и кинематографичность повествования широко обсуждается в связи с романами 1928–1929 гг. Неоспоримым общим предметом рефлексии двух литературных денди является, кроме кинопоэтики, имажинизм. Парланд интересовался московским имажинизмом. Может быть, оно не так уж сильно его волновало по сравнению с множеством других явлений, которыми молодой человек интересовался в 1929 г., но очевидно, что это течение повлияло на его представление о модернизме/авангарде и пригодилось для сопоставления с финским шведоязычным «кубистически стилизованным экспрессионизмом». Таким образом, при дальнейшем разборе поэтики романа Парланда «Вдребезги» и при обсуждении международных литературных контактов финского модернизма мимо имажинистов пройти нельзя.
Неосуществленный перевод А. Ахматовой из Т. Шевченко
24 января 1955 г. Максим Рыльский писал Александре Рябининой по поводу готовившегося собрания сочинений Тараса Шевченко на русском языке: «А.А. Ахматовой посылаем подлинники и подстрочники трех стихотворений. (Она в бытность мою в Москве изъявила согласие кое-что перевести из Шевченко.)»[551] В примечаниях сообщается, что переводы Ахматовой в указанном издании Шевченко отсутствуют[552]. Между тем коллективное письмо к Ахматовой – двумя днями ранее – сохранилось в бумагах и адресата[553], и авторов[554]:
22 1 55.
Беседуя в Москве с М.Ф. Рыльским, Вы дали согласие перевести несколько стихотворений Шевченко.
Шлем подстрочники.
Выбрали для Вас три стихотворения, написанные ямбом.
Позволяем себе напомнить, что стихотворения Шевченко большей частью лишены строгой строфичности и это необходимо передать и в переводе.
Надеемся получить переводы к 1 марта 1955 г.
Просим прислать их – в Киев‹,› ул. Воровского‹,› 21‹,› кв. 20‹,› Ушакову Николаю Николаевичу.
К письму приложены тексты стихотворений Шевченко «Доля» («Ти не лукавила зо мною…»), «І золотої й дорогої…», «Марку Вовчку» («Недавно я поза Уралом…»): оригиналы и подстрочники со стиховедческим комментарием. Переводы не были выполнены, вероятно, из-за другой большой и срочной работы: 13 января 1955 г. Ахматова заключила договор с Гослитиздатом на перевод 3000 строк для сборника «Корейская классическая поэзия»[555]. К тому же, по свидетельству Л.К. Чуковской[556], Ахматова не являлась поклонницей творчества Шевченко. В то же время литературные отношения авторов и адресата публикуемого письма не ограничены данным эпизодом и заслуживают, на наш взгляд, более подробного рассмотрения.
Александр Дейч впервые печатно упомянул Ахматову, вероятно, в 1914 г.: «Люди даровитые – и Сергей Городецкий, и Анна Ахматова, и другие из акмеистов – пишут нередко хорошие стихи. Стихи эти просто хороши и вовсе не подтверждают путаных принципов их эклектической школы»[557]. В те годы интересы и симпатии Дейча не принадлежали акмеизму[558], но в 1918 г. в его журнале «Куранты искусства, литературы, театра и общественной жизни» было перепечатано стихотворение Ахматовой «О, спутник мой неосторожный…»[559] и увидела свет статья[560], прозвучавшая и как доклад:
Сегодня в помещении литературно-артистического клуба (Николаевская, 11) редакцией журнала «Куранты» устраивается вечер поэзии А. Ахматовой. С докладом о творчестве Ахматовой выступит Василий Гиппиус. Затем состоится собеседование при чашке чая. Вход по приглашениям для сотрудников журнала и их гостей. Билеты продаются в клубе. Начало в 8 ч. вечера[561].
Во время Второй мировой Дейч встречался с Ахматовой в ташкентской эвакуации, о чем сохранилась запись Чуковской от 8 июня 1942 г.:
На днях у Радзинской NN читала «Поэму» Дейч‹у› и Бать после их длительного настояния. Я мучилась. Прослушав, они сообщили, что это «хорошо» и «интересно», и немедленно приступили к обсуждению последних высказываний Лежнева на заседании Президиума – полагая, по-видимому, что это и есть литература[562].
В послевоенные годы Дейч был посредником между Рыльским и Ахматовой в Москве.
Максим Рыльский в 1920-х гг. входил в группу киевских поэтов-неоклассиков, по эстетическим взглядам близкую к акмеизму[563]. Позднее Л.З. Копелев вспоминал о встрече:
В 1934 г. харьковская газета «Пролетарий» праздновала десятилетний юбилей. ‹…› Рядом с главным редактором сидел почетный гость, помощник прокурора республики Ахматов – моложавый, с «кремлевской бородкой», утомленно-снисходительный партийный интеллигент. ‹…› Рыльский напевно продекламировал куплет в честь юбилея газеты. А затем прочитал экспромт, встреченный хмельным одобрением:
Б.М. Рыльский также рассказывал о встрече с украинскими писателями в ленинградском Доме писателей им. В. Маяковского (по-видимому, речь шла о банкете в честь победы, на котором присутствовала Ахматова[565]): «Максим Рильський, що був у президії, оголосив: “Товариші! В залі знаходиться великий російський поет Анна Ахматова. Прошу встати!” І весь зал підвівся…»