Исключительно важно и то, что Мирский был не просто нейтральным посредником в этой трансляции между российской пушкинистикой и западными славистами. На самого Мирского коренным образом повлияли и эдиционные принципы современной российской пушкинистики, и новейшие аналитические работы. Так, основополагающим для него стал тезис, изложенный В.М. Жирмунским в 1919 г. в работе «Задачи поэтики» и ставший известным Мирскому по публикации 1921 г. в журнале «Начала». В своей англоязычной рецензии 1922 г.[697] Мирский суммирует основные тезисы Жирмунского и безоговорочно их поддерживает:
Одним из наиболее убедительно обоснованных результатов изучения Жирмунским Пушкина является вывод, что стиль Пушкина тесно связан с классическим стилем XVIII в. И что, с другой стороны, позднейшие поэты XIX в. в своем стиле не были последователями Пушкина, но продолжали романтическую традицию, которую принес Жуковский из Англии и Германии. Главные характеристики стиля Пушкина – это редкие метафоры и весьма традиционное их употребление, его исключительное пристрастие к тропам метонимического типа и его совершенное владение «логикой речи». Всё это более или менее угадывали все, кто изучал Пушкина, но Жирмунский дает этому убедительность научного факта[698].
Описание поэтики Пушкина через метонимичность его стиля и укорененность в классицизме XVIII в., заимствованное Мирским у Жирмунского, а также тезис об отсутствии пушкинской традиции в русской поэзии XIX в. найдут свое выражение в статье Мирского о Пушкине (1922), в книге о Пушкине (1926)[699], в антологии «Русская лирика», в книге «История русской литературы с древнейших времен до смерти Достоевского (1881)» (1927).
В июне 1923 г. в том же журнале «The Slavonic Review» Мирский опубликовал большую статью[700], которая стала его первым развернутым высказыванием о Пушкине. Мирский задается целью «‹…› объяснить российский культ Пушкина» английскому читателю. Итог, к которому он приходит, таков: «‹…› те, кто хотят знать ответ, должны читать Пушкина по-русски; тогда, быть может, они поймут, почему даже в страшнейшие дни интеллигентской дикости Пушкин инстинктивно воспринимался как наше почти единственное связующее звено с искусством, здравомыслием, Европой и человеческой цивилизацией». Ф.Р. Буллок говорит о восприятии Пушкина Мирским в этой статье как «аристократического классициста» («an aristocratic classicist»)[701]. Последующие высказывания Мирского о Пушкине будут в значительной степени развитием тезисов статьи 1923 г.:
– Место Пушкина в истории русской культуры: «Пушкин – это последний цвет ‹…› специфической цивилизации, ‹которая› зачата Петром Великим ‹…› и начала разлагаться при Николае I. ‹…› Гений Пушкина был создан высокой и специфической космополитической цивилизацией русского дворянства».
– Связь Пушкина с европейской культурой XVIII в., историко-культурная генеалогия Пушкина: «Поколение Пушкина было воспитано на французской классицистской литературе XVIII в.; на Адаме Смите, Бентаме и Бенжамене Констане; на латинской ясности и здравом смысле, на правилах и хорошем вкусе»; «Пушкин, живший в эпоху романтизма, не был романтиком».
– Метафизика Пушкина: «Мир Пушкина был миром с обозначенными пределами, миром людей и трансцендентных неизменных законов; природа была для него лишь декорацией; Бог, существующий или нет, был для Пушкина не живой личностью, а лишь непостижимой и иррациональной Первопричиной законов, которые управляют вселенной Человека. В мире Пушкина скорее судьба, а не Бог, является хозяином».
– Поэтика Пушкина: «Первая поразительная черта пушкинского стиля – это почти полное отсутствие метафоры»; «Нельзя делать вид, что Пушкин достигает в своей прозе того же совершенства, что и в стихах. Шумиха, вызванная ею позже, обязана большей частью преувеличением ее достоинств, ее острым контрастом с современной поэтической прозой, ее острым ароматом необычности»[702].
– Место Пушкина в культурной истории России XIX – начала XX в.: «Пушкин полностью лишен всех тех характеристик, которые обычно приписываются русской интеллигенции»; «Пушкиным восхищались и ему поклонялись именно за отсутствие в нем всякого сходства с теми, кто восхищался и поклонялся ему».
– Рецепция Пушкина в русской культуре: «Словарь Пушкина отличается от нашего принципиально; ‹…› и в самом деле можно сомневаться, много ли есть у Пушкина слов, которые мы понимаем так же, как он, и – более того – которые мы ассоциируем с теми же эмоциями, что и он»; «Задача современной пушкинистики – высвободить подлинного Пушкина из ‹…› благочестиво-сотканных сетей ‹Белинского›».
– Рецепция Пушкина в западноевропейской культуре: «Такую поэзию может по-настоящему адекватно перевести лишь поэт, равный Пушкину гением и в совершенном согласии с его наиболее сокровенным “я”».
Мирский был первым, кто заговорил о Пушкине по-английски подобным образом. Сравнение с современными ему англоязычными работами, написанными русскими авторами (например, с общим обзором русской литературы американского слависта А. Кауна (1922)[703] или с главой о Пушкине в англоязычной «Краткой истории русской литературы» И.К. Шахновского (1921)[704]), позволяет увидеть неконвенциональность взглядов Мирского.
Дж. Смит отметил, что статья 1923 г. «не содержит каких-либо отсылок к вторичным источникам (secondary sources) и от начала до конца пронизана острой интуицией»[705]. Отличительной чертой статьи является многоплановость рассмотрения: Мирский характеризует творчество Пушкина с точки зрения истории стилей и истории идей; показывает фигуру Пушкина на европейском и российском фоне (как общеисторическом, так и историко-культурном); рассматривает вопрос о стиле и мастерстве Пушкина. Из всех текстов Пушкина Мирский специально останавливается лишь на «Евгении Онегине». Мирский, таким образом, создает историко-культурный и историко-литературный портрет Пушкина, а не подробную характеристику конкретных литературных произведений. Статья Мирского вызвала сочувственный отзыв К. Мочульского, который писал:
На нескольких страницах в сжатой и популярной форме рассказать английскому читателю о Пушкине, объяснить ему, что такое Пушкин, – задача исключительная по трудности и ответственности. Это «essay» написано блестяще; оно поучительно и для самого искушенного пушкиниста. Характеристика пушкинского творчества связывается автором с пересмотром всего «вопроса». Лже-Пушкин, сфабрикованный Белинским и приспособленный к идейному обиходу интеллигенции, решительно отстраняется; уничтожается легенда о «великом представителе русского духа», «выразителе народных дум», «певце чувств добрых». Другая установка, иной подход – и перед нами новое – живое лицо поэта[706].
В 1924 г. вышли в свет две антологии русской поэзии. Одна из них вышла по-английски[707] и была составлена давним знакомым Мирского М. Берингом[708]. По просьбе Беринга его собственные переводы были сопровождены примечаниями, специально написанными для этого случая Мирским[709]. Дав короткую сводку биографических сведений о Пушкине, Мирский писал: «Слава Пушкина претерпела временное затмение в 1860-х и 1870-х гг., но начиная с 1880 г. (знаменитой речи Достоевского) неуклонно росла. Для цивилизованного русского Пушкин – то же, что для итальянцев Данте, а для немцев – Гёте[710]. Издания Пушкина многочисленны, но ни одно из них не удовлетворительно целиком»[711]. Примечания к отдельным пушкинским стихотворениям содержат краткий реальный комментарий и наблюдения в области истории стиха[712], отсылки к современным интерпретациям Пушкина[713] и одну ярко-субъективную реплику в связи с «Памятником»: «Четвертую строфу либеральные и радикальные критики комментировали ad nauseam»[714]. Любопытно, что, говоря о «Борисе Годунове», Мирский делает «гибридный» комментарий, стиховедческое замечание оказывается оценочным суждением: «Это самая длинная, но, по мнению многих критиков, не самая лучшая из пушкинских пьес. В ней Пушкин использовал странно-монотонную и скованную (fettered) форму белого стиха, с обязательной цезурой после четвертого слога, как во французском décasyllabe»[715]. Отметим, что Мирский упоминает, но не называет «многих критиков», на чье мнение ссылается.
В том же 1924 г. Мирский издал и собственную антологию под названием «Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака»[716]. Отобрав пятнадцать стихотворений Пушкина[717], Мирский сопроводил их комментарием, значительно разнящимся от того, что он делал для антологии Беринга[718]. В «Русской лирике» из биографических сведений оставлены только даты и места рождения и смерти. Далее следует:
За последнее время производится большая работа по выяснению историко-литературной личности Пушкина. Первое место здесь занимают Б. Томашевский (издание «Гавриилиады», с историко-литературным комментарием, являющимся лучшей работой подобного рода во всей русской литературе) и М.Л. Гофман («Пушкин, Первая глава науки о Пушкине», Пб., 1922), посвятивший себя преимущественно вопросам текста и канона, безнадежно запутанным всеми издателями от Анненкова до Венгерова и Брюсова. Пушкинисты прежних поколений занимались главным образом вопросами биографии, которая разработана хорошо, но только монографически. ‹…› Что же касается «критики», то она оставалась чисто субъективной. При этом лишь очень немногие критики XIX века имели какие-нибудь личные данные для суждения о Пушкине (прежде всего Анненков). Статьи Ап. Григорьева и Достоевского гениальны, но ничего не говорят о Пушкине. Все остальное, за редкими исключениями – скучнейшее словоблудие