[740]. Таким образом, для книги, адресованной англоязычной аудитории, оказывается релевантным специально русский (русско-эмигрантский) контекст. Однако важно увидеть книгу о Пушкине и в ее первичной (и, как представляется, главной) ориентированности на иноязычного читателя.
Книга состоит из 12 глав: 1. Рождение и детство, 1799–1811; 2. Школа, 1811–1817; 3. Санкт-Петербург, 1817–1820; 4. На Юге, 1820–1824; 5. Михайловское, 1824–1826; 6. Холостяцкая жизнь, 1826–1829; 7. Последние месяцы холостяцкой жизни, 1829–1831; 8. «Евгений Онегин», 1823–1831; 9. Драматические произведения; 10. Проза; 11. Семейная (Married) жизнь, 1831–1836; 12. Дуэль и смерть.
Мирский, таким образом, предлагает биографию Пушкина. Из двенадцати глав лишь три (№ 8, 9, 10) посвящены исключительно литературному творчеству. Остальные главы (за исключением последней, № 12) организованы по одному и тому же принципу: сначала излагаются факты биографии, потом дается характеристика произведений, созданных в данный период. Мирский особо останавливается на вопросе о связи фактов биографии Пушкина с его творчеством. Говоря о пушкинской лирике, он отмечает:
‹…› не всегда легко обнаружить повод для создания ‹стихотворения›, и, даже когда он известен, часто невозможно истолковать его в пределах наших сведений о биографии ‹Пушкина›. ‹…› «Повод» был только импульсом, déclenchement ‹приведение в действие, франц.›. Начавшись, стихотворение растет по своим собственным законам, внутренним законам своего искусства, которое не имеет ничего общего с психологическим фактом (95).
Представляется, что в этом утверждении Мирский полемизирует с Ходасевичем, утверждавшим в статье «О чтении Пушкина» (1924) прямо противоположное: «Поэзия есть преображение действительности, самой конкретной. Иными словами – в основе поэтического творчества лежит автобиография поэта»[741].
При этом Мирский утверждает, что «многие незаконченные и неопубликованные фрагменты» Пушкина имеют «почти документальную ценность» (119). Как можно понять, Мирский считает, что «документальность» присутствует лишь в незаконченных текстах Пушкина. В завершенных же лирических высказываниях господствует иное: «Как всякая подлинно великая поэзия, они – эмоциональные общие места» (95–96). Аналогичным образом Мирский охарактеризует «Воспоминание» (1828): «великое и благородное общее место» (116). Это связывает вопрос о биографизме творчества Пушкина с вопросом о стилистических координатах пушкинского творчества (см. ниже).
Вопрос о связи биографии и творчества Пушкина заставляет Мирского задуматься о биографической пушкинистике в целом:
Очевидная ситуативность (occasional nature) возникновения пушкинской лирики оказала весьма прискорбное воздействие на биографов ‹Пушкина›. Они приобрели привычку считать своей обязанностью объяснение каждого ‹стихотворения› биографически и использование ‹стихов› как прямого исторического свидетельства. Это глупо, поскольку, каковы бы ни были истоки пушкинской лирики, трактовка всегда сублимированна: она идеалистична и объективна, и невозможно пытаться приспособить то или иное стихотворение к тому или иному биографическому факту, если только у нас нет чего-то большего, чем косвенное доказательство (77).
Мирский в равной мере возражает и против «экстраналистского» толкования поэзии Пушкина (от биографического факта – к факту литературному), и против «интерналистского» подхода (от факта литературного – к реконструкции факта биографического):
Можно было бы порассуждать о выгодах тех критиков, чьей профессией является установление дат написания стихотворений и выведывание авторства на основании «внутреннего свидетельства». Если бы у нас не было ничего кроме «внутреннего свидетельства», то ни один критик, вероятно, не смог бы допустить, что седьмая глава «Онегина» написана после «Полтавы» (138)[742].
Мирский был хорошо знаком с биографической пушкинианой. В комментариях к библиографии, приложенной к книге о Пушкине, он писал: «Учитывая количество труда, вложенного в изучение Пушкина, довольно странно, что по-русски не существует обширной “Жизни Пушкина”» (234, 235). В биографическом жанре Мирский особо выделяет как лучшую «сжатую, без претензий и исключительно надежную» (235) книгу «Пушкин», написанную группой сотрудников Пушкинского Дома[743]. Он также отмечает ценные сопроводительные материалы в венгеровском издании (при негативной оценке издания в целом, см. выше), «Дуэль и смерть Пушкина» Щеголева, работы Бартенева и Анненкова и – что может показаться неожиданным – «Донжуанский список Пушкина» П. Губера[744].
При этом Мирский выражает свой скептицизм по поводу методов изучения «темных мест» в биографии Пушкина. Так, по поводу «тайной любви» поэта он замечает:
Любовные привязанности Пушкина давно стали излюбленным местом состязаний его биографов, и охота за N.N., будучи самой трудной, естественно стала самой популярной игрой. Это и впрямь игра со своими собственными правилами, и те, кто принимают в ней участие, в меньшей степени заинтересованы в установлении реальных фактов, чем в создании более или менее остроумной комбинации из всего богатства косвенных улик, в строгом соответствии с принятыми правилами (47–48).
Мирский констатирует неполноту наличных биографических сведений о Пушкине. Например, он следующим образом трактует историю отношений Пушкина с Воронцовой: «История этой любви, как и вся история отношений Пушкина с семьей Воронцовых, – отличный сюжет для комедии или для романа со светской интригой; к сожалению, наше знание всех обстоятельств столь неполно, что и впрямь легче написать роман, чем главу биографии» (55). Однако тут же, вопреки заявленному прежде тезису, Мирский замечает, что именно Воронцова была «главным “оригиналом” наиболее чарующего создания Пушкина – Татьяны» (55). Этот тезис вызвал возражение у рецензировавшего книгу Мирского Г. Лозинского: «Скептицизм отсутствует ‹у Мирского› ‹…› когда он говорит о Воронцовой как о прототипе Татьяны»[745]. Тот же Лозинский упрекал Мирского в непоследовательности и натяжках, возникающих при адресации стихотворений Ризнич: Мирский «отбрасывает свои сомнения, когда речь заходит о Ризнич ‹…› впрочем, возвращаясь к той же теме ниже, стр. 131, он уже делает оговорку: “probably” ‹“возможно”›»[746].
Мирский широко использует как документальные (например, полицейские отчеты) и эпистолярные, так и мемуарные свидетельства – Якушкина, Соллогуба и др. Он привлекает не только сочувственные Пушкину высказывания мемуаристов, но и резко негативные, в частности дает обширную цитату из воспоминаний М. Корфа, мотивируя это следующим образом: «У Корфа была особая неприязнь к поэту, и его рассказ пристрастен. Но главные факты подтверждаются множеством доказательств» (31).
Субъективные оценки в плане рассмотрения биографии Пушкина Мирский позволяет себе, лишь говоря о Н.Н. Гончаровой и ее семье. Мирский характеризует Гончарову в подчеркнуто негативном свете:
Ее образование было далеко от удовлетворительного. Она была совершенно лишена культуры и не имела интереса к интеллектуальным материям ‹…› Ее манеры были не свободны от вульгарности, ее кокетство было не лучшего вкуса ‹…› Пушкин был готов смириться с тем фактом, что ‹Гончарова› не была ни умна, ни культурна. Но эта вульгарность и отсутствие изысканности, полную меру которых он, вероятно, не был в состоянии оценить до того, как они поженились, пошла дальше и приводила его в отчаяние в последующие годы (126–127).
При этом Мирский не ограничивается безусловно отрицательной оценкой Гончаровой; он предлагает параллель между биографией и творчеством, рассматривая финал «Евгения Онегина»: ‹…› трудно не поверить, что ‹…› верность Татьяны ее нелюбимому мужу не была проповедью Наталье ‹Гончаровой-Пушкиной› о ее супружеском долге: в ее любви ‹Пушкин› более чем сомневался, но, даже будучи нелюбим, ‹Пушкин› надеялся, что она сможет быть верной женой» (147). Эту собственную гипотезу Мирский комментирует следующим образом: «Такие параллели могут показаться незаконными, но, зная, как знаем мы, сложные пути, которыми ‹личный› опыт Пушкина находил поэтическое выражение, и учитывая глубоко индивидуальную природу стиля “Онегина”, ‹такие параллели› могут быть приняты как – по меньшей мере – наводящие на размышления» (147).
Слова о «природе стиля» помогают понять стратегию Мирского в его книге о Пушкине: автор рассматривает и биографию, и творчество Пушкина, находя в них точки и зоны схождения и взаимовлияния. Однако он создает не только последовательное жизнеописание Пушкина-человека, но и – параллельно ему – описание эволюции Пушкина как писателя. Если биографию Пушкина Мирский излагает хронологически последовательно, то картина художественного мира Пушкина по Мирскому воссоздается с большей гипотетичностью.
Мирский постулирует, что двумя главными элементами любой поэзии являются «богатство [fertility] творческого импульса и уравновешенность [steadiness] критического торможения» (138). В Пушкине два этих начала находились в «совершенной гармонии» (138).
Магистральная линия эволюции пушкинского поэтического стиля по Мирскому выглядит так: лицейский имитативный классицизм, далее – движение «от богатого сладкозвучия южных поэм к твердой металлической гармонии “Полтавы” и нервному реализму “Медного всадника”» (58). Здесь, как представляется, Мирский делает уступку тому подходу, который сам осудил в «Русской лирике»: «‹…› даже элементарнейшие части суждения не могут избежать метафоричности и иносказания»