Издание книги Мирского в 1926 г. прошло в русской эмигрантской периодике малозамеченным; до настоящего времени удалось выявить лишь одну рецензию[759]. Она примечательна тем, что это один из немногих откликов в прессе русского зарубежья на английские публикации Мирского; ее автором был Григорий Леонидович Лозинский. Рецензию отличает взвешенный подход. В самом начале Лозинский писал:
Года полтора тому назад кн. Д. Святополк-Мирский поместил в «Slavonic Review» оригинальную и интересную статью о значении Пушкина. Теперь он издал целый том, посвященный поэту. Подход к теме здесь иной, преимущественно биографический[760]. Из 12 глав только три уделены чисто литературным вопросам. Обычно же разбор творчества Пушкина служит у него добавлением к биографическим фактам. Автор старается дать возможно широкое представление о среде, в которой вращался писатель, о политических и иных условиях, отражавшихся на его жизни и творчестве. Отсюда – множество имен современников Пушкина, сопровождаемых меткими характеристиками, и в этом отношении кн. Святополк-Мирский сделал все, что от него можно было требовать. Но в таком обилии подробностей для иностранного, неискушенного читателя иногда будет тонуть фигура Пушкина. Сама же по себе биография, снабженная указателем имен и названий, пособие очень ценное[761].
Лозинский точно уловил некоторые наиболее характерные черты книги; важно и то, что он придал ей аналитическую перспективу, сравнив с не упомянутой в книге статьей «Pushkin» (1923) (Лозинский, однако, не случайно говорит о статье как о посвященной «значению Пушкина», а не творческой личности Пушкина).
В 1926 г. книга Мирского о Пушкине была замечена в англоязычной периодической печати[762], в частности в авторитетном американском журнале «The New Republic»[763]. Имя автора рецензии, известной переводчицы Бабетты Дойч (Babette Deutsch, 1895–1982), имеет принципиальное значение. Незадолго до выхода своей книги о Пушкине, в 1923 г., Мирский опубликовал по-английски весьма скептическую рецензию на антологию «Modern Russian Poetry», подготовленную Б. Дойч и ее супругом А. Ярмолинским[764]. В книге о Пушкине Мирский упомянул антологию Дойч-Ярмолинского в качестве одного из примеров неудовлетворительных переводов Пушкина на английский и добавил: «Главный недостаток всех этих переводов ‹…› в том, что все они принадлежат людям, не обладающим английской литературной культурой (пусть они даже и поверхностно знакомы с русской культурой» (241–242).
Дойч писала о новой серии издательства «Dutton» «The Republic of Letters»[765], выходящей под редакцией Уильяма Роуза[766], и рассматривала «два новых выпуска серии полубиографических, полукритических работ»: о Пушкине – Мирского и о Гоголе – Янко Лаврина[767]. Позволим себе обширную цитату:
Поскольку доктор Роуз позволил поместить свое имя на титульном листе книги князя Мирского, можно предположить, что он ее читал, в рукописи или в корректуре перед публикацией. Но, кажется, он предпочел воздержаться от всех обычных привилегий редактора. Явным образом он не приложил усилий, чтобы исправить солецизмы князя Мирского или держать под контролем его словесные тики (tics), которые могут забавлять или раздражать – в зависимости от настроения.
Книга, по-видимому, предназначена тем, кто, не владея русским языком, не может читать Пушкина в оригинале и не знает даже наиболее известных критических работ о поэте, написанных по-русски. По некоторым признакам, князю Мирскому эти факты известны. Но при случае он их игнорирует.
В одном месте автор здраво замечает: «Поскольку искусство Пушкина заключается в основном в точном использовании (fitness) слов и в абсолютной согласованности звуков и рифм, даже лучший перевод может дать представление о красоте его стихов не более, чем хорошая карта сообщает о красоте ландшафта»[768]. Это не мешает князю страница за страницей цитировать поэта в английском переводе, настолько же лишенном красок, соли и ритма, как глухонемой – красноречия. «Сладкозвучие» пушкинского стиха, многократно и без устали поминаемое, лишь оскверняется (traduced) невыносимой передачей. Автор счел себя обязанным поместить в приложении несколько примеров того, что он с радостным удивлением описывает как «целую серию хороших метрических переводов» некоего Томаса Баджа Шо (Thomas Budge Shaw)[769]. Можно привести два примера, свидетельствующих о высоком мастерстве г-на Шо и о вкусе князя Мирского:
Yes! I remember well our meeting.
When first thou dawnedst on my sight…
No! for his trump the signal sounded,
Her glorious race when Russia ran;
His hand, ’mid strife and battle, founded
Eternal liberty for man!
Князь не способен быть биографом еще более, чем критиком. В одной из начальных глав он сообщает своему читателю, что «влияние Карамзина на Пушкина было очень глубоким, хоть и не сразу бросающимся в глаза, оно способствовало превращению радикала 1818-го года в империалиста (Imperialist) и просвещенного консерватора 1830-го года»[770]. Можно было бы ожидать, что в монографии, среди всего прочего, будет прослежена и эта эволюция. Но нет. Автор просто излагает голые факты жизни Пушкина, которые ничего не добавляют к нашему пониманию его развития и еще меньше – к нашему знанию о России в годы жизни Пушкина. Нет ни одной страницы, на которой Пушкин предстал бы как живой, ни одного фрагмента, который бы вызвал нашу приязнь или сочувствие к нему. Книга дает достаточно доказательств того, что князь Мирский боготворит Пушкина как поэта, а также (хотя это и менее очевидно) восхищается им как человеком. Однажды было сказано, что каждый на свой манер убивает то, что любит. Князь Мирский сделал это «с поцелуем» («with a kiss»)[771].
Отклик убийственный. Финальная отсылка к концовке «Баллады Рэдингской тюрьмы», столь высоко ценимой Мирским (что засвидетельствовано им в печати)[772], позволяет предположить, что Дойч была знакома с опубликованными по-русски работами Мирского: удар получился больнее[773].
Лаконичность и безапелляционность разгрома могут быть истолкованы двояко: либо книга и впрямь столь плоха, что не требует более пространного разбора, либо Бабетта Дойч попросту пристрастна, задетая критикой Мирского. Вопрос о переводах текстов Пушкина в книге Мирского требует разъяснения.
По Дойч, Мирский, «боготворя» Пушкина, совершает святотатство, предлагая читателю буквалистские переводы. Дойч, таким образом, возвращает Мирскому упрек, сделанный им в рецензии на антологию Дойч и Ярмолинского: «Сносные английские стихи, хотя в качестве переводов с русского угнетающе-монотонны по своему ритму. Однако прикосновение гения на них не слишком заметно (если вообще заметно)»[774].
Мотив непереводимости, невозможности адекватной передачи на английском языке стихов Пушкина – один из самых устойчивых в книге Мирского. Помимо приведенной Дойч цитаты см., например, о послании Юрьеву – «Это одно из первых стихотворений, в котором мы отчетливо слышим пушкинскую интонацию (an accent) – интонацию, которая, увы, не может быть передана по-английски» (36); о «Для берегов отчизны дальной…» – «Стихотворение столь абсолютного словесного совершенства, что приближаться к нему с моей английской прозой было бы святотатством (sacrilege)» (54); о «Наполеоне» – «Абсурдна (preposterous) задача пытаться перевести условной прозой удивительные строфы оригинала, но, быть может, читатель извинит меня за то, что не удержусь процитировать три последние строфы» (59); о «Винограде» – «Осмелюсь процитировать короткое стихотворение» (60); о «Бахчисарайском фонтане» – «Красота лучших фрагментов столь абсолютно сконцентрирована в чувственном восприятии слов (the sensual aspect of the words), что нельзя даже осмелиться переводить это» (69).
Говоря о письме Татьяны Онегину и цитируя Пушкина («Неполный, слабый перевод, / С живой картины список бледный»), Мирский замечает: «Забавно (amusing) сделать обратный перевод: это легко осуществимо слово в слово» (147). При этом Мирский приводит фрагмент письма Пушкина к Н.Н. Гончаровой (последние числа августа 1830 г.) в своем английском переводе, делая примечание: «Оригинал – по-французски, но до настоящего момента опубликован лишь русский перевод» (129). Мирский, таким образом, переводит на английский русский перевод французского текста[775].
Б. Дойч – вероятно, вполне осознанно – не привела комментарий Мирского к переводам Шо. Вместе с тем он многое объясняет. Шо (1811–1863)
одно время был профессором английской литературы в том самом Лицее, где учился Пушкин. ‹…› ‹Переводы Шо обнаружились› в «Blackwood Magazine» за 1845 г. ‹…› между выпусками «Suspiria de Profundis» Де Куинси и «Examples of English Critics» Норта. В качестве метрических переводов, мне думается, некоторые из них хороши так, как только могут быть хороши переводы, очевидным образом не являющиеся созданием сочувственного художника в духе «Омара Хайяма» Фицджеральда. ‹…› Сравнения перевода Шо финальных строф «Наполеона» и «Стансов к Керн» с моим буквальным переводом будет достаточно, чтобы показать большую точность Шо. Что же касается достоинств английских стихов Шо, то в этом английский читатель – более компетентный судья, нежели я, но определенно Шо удалось временами замечательным образом уловить ритм и модуляции пушкинских ямбов.