Вам, должно быть, уже известно, что руководство издательства решилось, наконец, включить в план (на 1987 г.) французские тексты. Имеется в виду поручить составление Вам и мне, вводную литературоведческую статью – Вам, лингвистическую – мне, вступительные заметки и комментарий к разделам и авторам – Вам, В.В. Иванову, В.Н. Топорову и Б.А. Успенскому, языковой комментарий – мне. Объем – 23 п.л. (20 л. – тексты, 3 л. – аппарат). Содержание: XVIII в. – до Пушкина (включительно). Не пишется, но держится в уме, что за этой книгой последуют еще две – XIX в. и XX в.[977]
На обложке вышедшей в Германии книги в качестве составителя назван Розенцвейг, и окончательный вариант состава антологии включает в себя Тредиаковского, графа Шувалова, князя Белосельского-Белозерского, графа Воронцова, Радищева, Карамзина, Жуковского, Орлова, князя Барятинского, Муравьева-Апостола, Кюхельбекера, Лунина, Пушкина, Зинаиду Волконскую (дочь Белосельского-Белозерского), Лермонтова, Тютчева, Чаадаева (в полном объеме) и Герцена. Интересно, что в упомянутом письме к Лотману Блинников, протестуя против включения «крайне легковесных» текстов Тредиаковского, особенно указывал именно на Герцена, которым предлагал как бы компенсировать монархическое письмо Тютчева.
Видимо, составители антологии, рассчитывая на французского читателя, желали дать ему прежде всего любопытные образчики творчества знаменитых русских литераторов. Комментированию этих текстов и судеб их авторов в основном и посвящена статья Лотмана, как в целом и работа Розенцвейга. Среди наблюдений первого из них для нас представляет интерес упоминание о маргинальном, дилетантском и домашнем характере французских произведений русских писателей, а также о женской и детской литературе, возникающей на этом языке[978]. Среди составленных Лотманом подготовительных списков источников для состава книги находится и библиография Григория Геннади (Книжника) «Les écrivains franco-russes. Bibliographie des ouvrages français publiés par des Russes» (Dresde, 1874, 89 p.) – автора, известного своим выбором неординарных предметов для библиографирования.
Беглый взгляд на труд Г. Геннади показывает, что в русско-французской литературе генеральной была публицистика и документальная проза. Основную массу этих произведений составляют рассуждения и речи по разным поводам, полемическое богословие, мемуары, записки, травелоги, труды по нумизматике, географии и (в весьма небольшом количестве) эротические сочинения, изданные на французском как в России, так и за ее пределами. На странице 83 среди списка анонимных текстов учтен и такой: «Lettre d’un russe à Mr Gustav Kolb» (Munich, 1844), в то время как его автор под своим настоящим именем Théodore Tutcheff представлен и в основном списке. Дипломаты, кстати, составляют отдельную группу авторов, причем некоторые из них сочиняли не только публицистику. Например, Элим Мещерский, атташе и посланник в Сардинии и Франции, издал в Париже в 1845 и 1846 гг. два сборника стихов, первый из которых носил романтическое название «Les Roses noires». А Ксавье Лабенски, статский советник министра иностранных дел, в 1820–1840 гг. регулярно публиковал в Лондоне и Берлине свои сборники стихов под псевдонимом Jean Polonius, которым, видимо, хотел подчеркнуть то ли свои польские корни, то ли интерес к Шекспиру. В качестве основы для появления подобных писателей Геннади в кратком предисловии к своему труду справедливо назвал воспитание дворянских детей, которых учат не только писать, но и мыслить на французском. Граф Разумовский, князь Мишель Галицын и многие другие, чьи имена вошли в библиографию, даже писать на русском не умеют, замечал ее составитель. Разумеется, существовали и сочинения иностранцев, изданные на французском в России. К ним относятся в первую очередь труды военных, но не только. Например, А. Казем-Бек, профессор арабских языков в С.-Петербургском университете и перс по происхождению, публиковал свои учебники на французском. Именно на французском придворный преподаватель В. Жуковский издал в 1818 г. очерк русской грамматики для своей ученицы великой княгини Александры Федоровны.
Дворянская поэзия и проза на этом языке появляется уже в XVIII в. и продолжается и далее; на французском выходят сочинения Н. Греча, графа Sollohub и Герцена. В 1789 г. в Париже были опубликованы «Poésies française d’un prince étranger»[979] А.М. Белосельского-Белозерского, чье творчество представлено и в антологии Лотмана-Розенцвейга, а среди трудов многочисленных Голицыных можно упомянуть французский роман Эммануэля (1837). Николай Борисович Голицын (1795–1866) не только сам писал стихи, но и Пушкина с Козловым на французский переводил. Отметим, что переводы русской литературы составляют важную часть этого корпуса текстов. «Синав и Трувор» Сумарокова был переведен кн. А. Долгоруким, «Оду на смерть князя Мещерского» Державина перевел А. Киреев (1830), А. Данилевский переложил французской прозой «Вадима» Жуковского (М., 1819). Именно здесь мы регулярно встречаем и женские имена: так, «Чернеца» Козлова в 1831 г. прозой перевела небезызвестная А.Д. Баратынская, урожденная Абамелек (ее муж – брат поэта), и она же написала на французском роман «Талисман»; лермонтовского «Демона» переложила во французские стихи Т. Амосова.
В небезызвестном справочнике князя Н.Н. Голицына «Библиографический словарь русских писательниц» авторы, писавшие на иностранных языках, даже выделены в специальный раздел[980]. Разумеется, и «Записки» Екатерины Великой, и ставшая фактом русской словесности благодаря «Фелице» Державина ее сказка о царевиче Хлоре тоже были созданы на французском[981]. Политическая, религиозная и страноведческая публицистика женщин также имела место, однако по очевидным причинам встречается существенно реже мужской (см. все же сочинения Е.М. Флоровой-Багреевой, 1797–1855, выходившие в основном в Вене, Брюсселе и Лейпциге). Зато в сфере собственно литературы женщины-франкофоны выглядят совершенно равноправными. Добавим, что к французскому иногда обращались поэтессы, основным языком творчества которых был русский. Так, Каролина Павлова, охарактеризованная Геннади просто как «poète russe»[982], была автором сборника стихов и переводов (В. Скотт, Гёте, Шиллер, Мицкевич) под названием «Les préludes» (Paris, 1839), а также перевода трагедии Шиллера «Жанна д’Арк» на французский язык. Евдокия Ростопчина, «poète très connue»[983], сборника на французском не выпустила, но стихи на нем сочиняла. Напомним, что творчество обеих послужило объектом внимания поэтов-модернистов, в первую очередь В. Брюсова и В. Ходасевича. Однако для биографии М. Кювилье важнее тот факт, что ее гимназический учитель литературы Ю. Веселовский также был одним из тех, кто, следуя моде на женскую поэзию, старался вернуть в литературный пантеон имя Ростопчиной[984].
Как резюмировал Лотман в упомянутой статье, «“Женщина-автор” – один из идеалов культурной программы Карамзина»[985]. В этой связи укажем на поэтический сборник «Poésie de Marie Hlopoff» (1850, 142 с.), изданный в московской типографии А. Семена[986]. Здесь основным ориентиром объявлено творчество Ламартина, а содержание в целом неплохо передают рифмы одного из первых стихотворений: sourire: rire, bonheur: malheur, illusion: déception[987]. Помимо воспоминаний о путешествиях, по Италии в особенности, рассуждений из области божественного и романтического ориентализма, автора занимает мимолетность собственных переживаний (см. характерное название: «La pensée fugitive», где эта самая мысль названа «le flambeau de mon âme»[988]). Волновали поэтессу и простые девические темы, как в стихотворении «Seize ans!»[989].
В той же типографии Семена издавала свои книги и Е.Д. Улыбышева[990]. В Москве вышли три сборника ее стихов: «Etincelles et Cendres» (1842) «Pensées et Soucis» (1843) и «Épines et Lauriers» (1845), а также документальная проза «Journal d’une Solitaire» (1853)[991]. Уже в «Тернии и лавры» был включен раздел стихотворений на русском языке, а через двадцать лет поэтесса выпустила двуязычный поэтический сборник «Последняя песнь лебедя». В предисловии Издателя к нему было сказано, что первый сборник Улыбышевой имел «большой успех и возбудил всеобщее любопытство и участие», а стихи «были одобрены французскими и русскими журналами и находились на столах всех модных салонов нашей северной столицы»[992]. В задачи настоящей статьи не входит детальное погружение в эти поэтические книги, однако нельзя не отметить двух важных особенностей по крайней мере первой из них. Это заметное количество переводов из русской поэзии (четыре стихотворения Пушкина, одно Раича и романс «Я жду тебя»), а также демонстративный макаронизм. Уже первое стихотворение книги называется «La Хандра» и имеет эпиграф из И. Козлова на русском; названия переводимых стихотворений также даны на языке оригинала (например, «Старый муж, грозный муж. Chanson bohémien. Traduit de Pouchkine»[993]). Очевидно, что горизонт читательских ожиданий у таких текстов предполагает как минимум билингвизм и некоторую осведомленность в текущей русской поэзии, т. е. они обращены к определенной аудитории, подобно домашнему сочинительству. Приметы последнего легко находимы и в других текстах сборника – экспромтах или таких стихотворениях, как «Adieu a une maison de la Pakrovka»