[1045]. Расцвет отношений Кювилье с Вяч. Ивановым, видимо, вообще многое дал для роста ее дарования – например, 30 марта 1915 г. М.С. Фельдштейн писал В.Я. Эфрон: «Майя читала стихи, у нее небывалая продуктивность, большинство стихов прекрасны. Иной раз досадно даже, что на нее отпущено столько таланта. Как много народу надо было обездарить из-за нее»[1046].
Сергей Шервинский, в конце жизни удостоенный в интервью Б. Носику быть названным ею в качестве первого в ее жизни мужчины, также сыграл роль литературного агента Кювилье[1047]. Неудивительно, что дату знакомства с ним (17 июля 1911 г.), квалифицировавшим позже их отношения как «юношеский роман, то, что называется amitié amoureuse»[1048], далее она подвергла своеобразной мифологизации[1049]. Видимо, именно Шервинский познакомил свою подругу со сборником «Круговая чаша. Десять московских поэтов», который она упоминает в обширном дневниковом письме к Волошину, во фрагменте, относящемся к 18 апреля 1913 г.[1050] В предисловии к сборнику говорилось: единственное, что объединяет авторов, – все они публикующиеся впервые москвичи, и поэтому этот альманах является «противовесом – главным образом петербургским – партийным сборникам»[1051]. Несмотря на это самоопределение, за Шервинским стоял определенный круг друзей-поэтов. В письме к нему от 12 октября 1913 г. Кювилье сообщала, что была в гостях у Сергея Соловьева, который просил передать, что собирается к нему в гости, а в письме от 16 октября – что Соловьев просил записать ее стихи в альбом Шервинскому[1052]. Отметим, что даже в период подъема ее отношений с Волошиным Кювилье пишет гигантское стихотворение, датированное 28 февраля 1913 г. и имеющее прозрачное посвящение «à S.Ch.»[1053]. Его имя регулярно появляется в письмах к Волошину весны 1913 г., до ее первого посещения Коктебеля, причем порой обыгрывается данное ею прозвище Белый Принц. Например, в письме от 27 апреля она писала Волошину: «Для меня Вы самый лучший, из всех, и я Вас не променяю на десять Белых Принцев! Я предпочитала бы остаться Вашей девочкой, чем стать чужой королевой»[1054]. Например, в письме от 8 мая она описывала случайную встречу с Шервинским на улице: «Ах, он прелестный! Я чувствую, что он похож на Александрийского поэта. Любит изысканные стихи и слова. – Милый, Белый – Мне хочется сказать ему, как Марина: “Мальчик мой, сердце мое –”»[1055]. После сразу впечатлившего ее знакомства с В. Весниным она пишет элегическое стихотворение и Шервинскому, датированное в рукописи, посланной Волошину в письме, 28 августа 1913 г.[1056] Добавим, что Шервинский имел отношение к еще одной небезызвестной московской литературной антрепризе. 11 февраля 1914 г. Кювилье сообщала М. Волошину: «– Стихов я сейчас не пишу. А в январе много. Меня приглашал через Сережу Шервинского какой-то Юлиан Анисимов в свой альманах “Лирика”. Я послала Сереже 5 стихотворений, и он отвез их Анисимову, который должен был с жюри каким-то решить, можно ли французские стихи печатать в альманахах. Анисимова не было дома, и Сережа оставил стихи его жене[1057]. И уехал в Кисловодск. – В марте выйдет “Лирика”, и мне любопытно узнать, стала ли я “лирикой” или нет»[1058].
Однако стихи Кювилье, так и не увидевшие свет в составе этого альманаха, все еще планировались к публикации отдельным изданием и следующим коктебельским летом. В своем первом письме к Блоку от 22 августа 1914 г. она косвенно намекала на свое желание, чтобы он написал к ним предисловие: «Я хочу прислать Вам свои стихи – весной, после войны они будут напечатаны, но я хочу, чтобы Вы их знали раньше, меня раньше знали – Несколько дней тому назад Ал. Толстой, говоря о них, сказал мне: “Мы Вам несколько предисловий напишем. – Ну, я могу написать, Макс (Волошин), – Бальмонт”. И я ответила: “Я больше всех люблю Блока”. – Но он сказал: “Блок французских стихов не любит”. – И я с того дня еще сильнее захотела, чтобы Вы узнали меня –»[1059]. Блок, как явствует из начала второго письма, не ответил на это послание, а 12 ноября 1914 г. Кювилье сообщала Шервинскому: «Сережинька, мне сейчас очень нехорошо стало. В меня очень влюблен один очень юный мальчик, – ему тоже 21 год, как Вам, – и я его тоже любила, – люблю, – я уже не знаю. Но вчера я нашла название для своей будущей книги стихов, и пришла в восторг. Марина меня умолила читать Mme Desbordes-Valmore[1060], ‹1 нрзб.› первую книгу с элегиями и идиллиями, была тронута, – и только, – и вдруг, среди бесконечных жалоб или в чем-то похожих на это, я нашла такой возглас: “O Salamandre d’amour!” Эти слова относятся к Louisе Labé[1061]. Но я их себе возьму. Не правда ли, хорошо – “Salamandre d’Amour”? “La salamandre d’Amour”»[1062]. На следующий день, 13 ноября, она уже написала стихотворение, в котором обращалась к Саламандре любви[1063]. Литературная молва, как всегда, бежала впереди, и для Ольги Бессарабовой Кювилье на первой встрече была уже автором книги стихов: «В 1916 (или 17?) я запомнила ее худенькой девушкой в темном скромном платье на одном вечере Религиозно-философского общества – в обществе Вячеслава Иванова (поэта). Тогда мне сказал кто-то, что она автор тоненькой книжки французских стихов»[1064].
Письмо Е.О. Кириенко-Волошиной к находившемуся во Франции сыну донесло до нас сведения еще об одном мимолетном, но характерном издательском плане:
Еще о Майе: я ей все советую заняться переводами современных русских поэтов на французский язык в стихотворной форме, выбрав по 3–4 стихотворения из каждого; присоединить к этому несколько своих так, чтобы вышла небольшая книжечка, которую можно было продавать недорого. Советовала написать тебе об этом, чтобы ты узнал, можно ли будет найти в Париже издателя. Она всему этому сочувствует, хочет и все собирается писать тебе, но соберется, верно, тогда, когда ты соберешься уезжать в Россию. Исполнимо ли это? Это было бы для нее хорошо во всех отношениях: избавило бы от беготни по урокам, давало бы заработок, а с ним и возможность издать свою книжку стихов. Бегает она на курсы совсем зря, исполняя только желание Вячеслава ‹Иванова›, и никогда этих курсов она не кончит, совсем не интересуется ими, только понапрасно ‹так!› мать ее платит за них 100 р. в год. Вместо уроков, курсов – переводы, настоящие, художественные переводы были бы для нее лучше всего. Вот только не знаю: может ли она увлечься такой работой, отдаться ей без принуждения, свободно; иначе ничего не выйдет. Относиться к таким работам как к урокам или курсам – нельзя. Напиши, что думаешь[1065].
Неосуществленную публикацию произведений Кювилье в альманахе «Лирика» можно счесть предысторией появления пяти ее стихотворений во «Втором сборнике Центрифуги», позже названных ею в письме к А.Е. Парнису «très médiocres»[1066], а также ее отношений с С. Бобровым. Трудно сказать, что послужило поводом для переписки (Бобров был секретарем Общества свободной эстетики и в качестве такового знал чету д’Альгеймов, с которыми тесно общалась Кювилье), но ее начало относится к осени 1914 г., и первое из сохранившихся посланий Кювилье датировано 27 октября, а к нему были приложены уже ему посвященные стихи: «Сергей Бобров, эти стихи не особенно хороши, но будут Вам интересны, т. к. написаны Вам»[1067]. Переписка живо продолжалась не без присущего эпистолярному стилю Кювилье особого кокетства. Осень 1914 г. была полна попыток заполнить образовавшуюся после разрыва с В. Весниным пустоту в личной жизни: «Я люблю возможность больше воплощения. – Сергей Бобров, мне хочется никогда не увидать Вас и быть Вашим другом. – Если мы когда-нибудь встретимся, – мы останемся незнакомыми и не скажем друг другу ни слова, – хорошо? – У меня так много знакомых, – и это иногда так скучно. – Хотите, я буду Вам иногда писать, – и Вы мне – Конечно – только немножко яснее»[1068]. К этому письму, как она сообщает, также были приложены переписанные ею стихи «без разбора». Бобров посылал ей свои работы, в частности, очевидно, свою свежую брошюру «О лирической теме», которую Кювилье упоминала в написанном по-французски письме от 29 ноября, честно сознаваясь, что не поняла ее[1069]. В свою очередь, письмо от 31 октября опять было снабжено «ворохом стихов». Личное знакомство произошло между 29 ноября 1914 г. и 6 мая 1915 г. – тогда Кювилье пишет ему из Старой Руссы письмо с извинениями за то, что не застала его дома перед отъездом, уже обращаясь как к знакомому «милый Сергей Павлович». Очевидно, что деятельность Боброва в 1915–1916 гг. была по своему характеру и запальчивой полемичности неприемлема для того круга писателей, с которыми общалась Кювилье. Кроме того, именно в эту пятимесячную паузу в их переписке разворачивались отношения Кювилье с Вяч. Ивановым, пусть и не в такой степени, но все-таки тоже человеком не этого круга. Кювилье была готова простить Боброву его репутацию саркастического и едкого критика: «А то, что Вы относитесь к людям с сарказмом и презрением, – я принимаю пока очень бесстрашно, т. к. я очень терпима, до того, что поняла бы и извинила бы Ваше презрение и сарказм по отношению к самым любимым друзьям, к самой себе. – Я просто подумала бы, что я знаю в них что-то, чего Вы не знаете, – или же наоборот. И это все равно, просто две какие-то линии наших душ не совпадают»