[1070]. Отметим, что некоторые из помещенных во «Втором сборнике Центрифуги» стихотворений имеют в других автографах дату. Например, кроме открывавшего там цикл упомянутого выше стихотворения «Le ciel est couleur des sauges…», а «Quel pensif et triste Verlaine…» первоначально имело название «Prière a Jésus» и дату 27 августа 1913[1071].
К лету 1915 г. относится важное признание Кювилье в письме к Волошину:
Есть вещь, которая меня мучает и которой мне стыдно. – Ты сейчас смеяться будешь. – Это то, что я хочу славы. – Конечно, не для нее только я хочу быть большим поэтом. Например, если бы, чтобы иметь ее, надо было бы писать как-нибудь, как я не люблю (но могла бы), – как Надсон, или Некрасов, или Апухтин, Jean Aicard или François Coppée (мои друзья), я бы не согласилась бы и продолжала бы «конденсироваться». А все-таки я хотела бы быть очень знаменитой. Я хотела бы показать людям красоту. ‹…› Я сейчас среди таких людей. – Они любят больше всех других поэтов Надсона и Щепкину-Куперник (находя Шекспира скучным), другие любят лаун-теннис, борьбу и Американцев и думают, что почти все другое – чепуха[1072].
Характеризуя позднее в письме к А. Квятковскому начальный период деятельности «Центрифуги», Бобров вспоминал: «Некогда в начале бытия нашего это просто была группа молодых людей, преимущественно юношей – впрочем, были как будто и три девицы, из коих одну звали Мариной Цветаевой – ей было в то время лет семнадцать, она была мила, как ангел»[1073]. Второй сборник «Центрифуги», как это обозначено на его шмуцтитуле, вышел 5 апреля 1916 г., но до Кювилье книга дошла позже. 1 мая 1916 г. она писала Боброву: «Милый Сергей Павлович, мне на днях передали Ваш альманах, а за два дня до этого я его случайно за витриной увидела и купила. – Вчера же была у подруги Жоржет[1074], и ее брат рассказывал о том, как Вы спрашивали мой адрес. Не знаю, отчего Жоржет не занесла Вам его. – Или она сама не знала, может быть, – что, впрочем, маловероятно. – В конце концов я виновата в том, что сама не писала Вам и не приходила, но я думала, что Вы на войне, – а кроме того, эта зима как-то прошла у меня очень глухо и слепо ко всем, – и я еле бывала у самых близких. – Теперь я скоро уезжаю, недели через две, – если не скорее. – Зашла бы к Вам, но боюсь, после такого перерыва как-то неудобно вдруг. – А мне очень интересно было бы послушать о всех этих стихах, – я почти ничего не поняла, но меня мучает, когда смеются над такими. Ведь Вы понимаете свои, – и Платовские, например?»[1075] Таким образом, судя по всему, инициатива публикации исходила от Боброва, как, возможно, и выбор ее произведений, существенно отличавшихся от основной футуристической продукции альманаха[1076]. Недаром И.А. Аксенов в эпистолярном отклике на сборник замечал его редактору: «‹…› а откуда Вы достали союзницу. Конечно не без Mepin’a, но построено»[1077]. Сама идея опубликовать французские стихи в русском литературном альманахе в контексте тех произведений, что составили второй сборник «Центрифуги» (например, опусы «от Федора Платова»), уже не выглядела столь экстравагантной, как за два года до этого. Правда, рядом со стихами Кювилье за подписью Мар Иолэн были помещены переложения самого Боброва из Лерберга, Корбьера, Рембо и Новалиса. Видимо, Бобров звал поэтессу и в третий сборник «Центрифуги», по крайней мере это объясняет пассаж из ее письма к нему от 10 февраля 1917 г.: «Посылаю Вам дюжину стихотворений, выберите из них; – их же я не выбирала почти, набрала уже переписанных»[1078]. Судя по письму Аксенова к Боброву от 19 августа 1917 г., в этом случае у нее был шанс оказаться в избранной компании: «Вот что я предлагаю: Подберите материал – Дельту, Шиллинга, Пастернака (если он не слишком толст, а также и стихотворные вещи) и Майю. Я пришлю за ними приятеля, и мы все это здесь напечатаем к осени, когда и выпустим в продажу»[1079].
В архиве Боброва сохранилась подборка из одиннадцати стихотворений Кудашевой. Пять из них в дальнейшем вошли в ее второй сборник стихотворений: «Au balcon du septième étage…» (Москва, 1915) под названием «Самоубийство»; два других, «La nuit quand je dors, il vient…» (1915) и «Il était un petit navire…» (март 1915), – в составе первого цикла книги «К В. Иванову»; «Strophes Saphiques» (ноябрь 1915)[1080], потеряв заглавие, открывает книгу и называется «Les soifs des saintes et des héros…»[1081]; наконец, «Mon Etoile est pour tes mains éclose…» (август 1916) называется здесь «Etoile et Rose»[1082]. Из перечисленных два первых текста, а также следующие за ними стихотворения «J’ai trop dit de paroles folles…» (1914) и «Il ne faut ni pleurer, ni parler…»[1083] (март 1915), так и не увидевшие света, объединены в цикл – листы, на которых они записаны, имеют нумерацию зеленым карандашом, как и некоторые другие материалы для третьего сборника «Центрифуги». Возможно, именно эти четыре стихотворения Бобров первоначально выбрал для публикации.
В письме к известному литературоведу, занимавшемуся в том числе творчеством Роллана, Т.Л. Мотылевой от 16 ноября 1972 г. М.П. Кудашева-Роллан сообщала, что три дня назад получила письмо из Киева за подписью Александра Е. Парниса:
Il m’écrit qu’il fait un travail sur le poète Khlebnikov et il m’écrit que dans le «Second Recueil de la «Centrifuge» il y a des poèmes de moi à côté de ceux de Khlebnikov! – Apres cela il me pose des tas de questions parmi lesquelles il me demande si j’ai connu Volochine, Mandelstam, etc. Et il me parle d’un poète dont le nom est Vadim Bayan qui dit il m’a connue (?!) (moi je ne me souviens absolument pas de lui) et qu’il avait des poèmes de moi (!!??)[1084].
Далее Кудашева попросила Мотылеву сделать для нее фотокопию «Второго сборника Центрифуги», обратившись, если потребуется, за помощью к госпоже Бобровой, а также написать Парнису об интересующих его вещах. Но, как мы уже упоминали, она и сама написала ему письмо[1085].
Остается добавить, что именно Бобров был выбран Кювилье в качестве издателя первого сборника ее стихотворений, который тогда носил название «Palimpseste», однако его история – предмет для отдельного разговора.
Майя Кювилье была дочерью французской гувернантки и русского подполковника и лишь в 1916 г. стала княгиней Кудашевой[1086]. Поэтому упомянем случай любопытной модификации еще одной роли, в которой традиционно выступали двуязычные писатели. В статье М.П. Аракеловой и А.А. Городницкой «“Очарованная душа”: М.П. Кудашева-Роллан» высказывается предположение, что начало рецензии П.С. Когана на «Хулио Хуренито» И. Эренбурга включает в себя публикацию нескольких французских стихотворений Кудашевой[1087]. Это наблюдение интересно не только тем, что добавляет к скромному списку публикаций поэтессы еще одну позицию, но и тем, что Коган, чьим секретарем работала Кудашева, видимо, знал ее историю, однако рассматривает здесь ее стихи в «великосветском» контексте, как творчество княгини, привыкшей по-французски «выражать свои чувства с детства»[1088]. Именно здесь, кажется, впервые печатно появляется версия о любви княгини-поэтессы и еврея-чекиста в красном Крыму, позже то и дело всплывавшая в мемуарной литературе при упоминании имени Кудашевой[1089]. В книге Когана история якобы изложена в чьем-то письме, обрывок которого был найден в одном из дворцов, ныне превращенном в санаторий:
Княгиня, вас полюбил чекист-еврей. Когда пришли в Крым белые, они расстреляли чекиста. Офицер, освободивший вас от красных, был сыном барона, носил звучную фамилию. Он не знал, что вы написали трогательные стихи о вашем погибшем любовнике на французском языке – потому что на этом языке вы привыкли выражать свои чувства с детства ‹далее следуют четыре стихотворения Кудашевой. – Г.О.› Я перечитываю эти стихи, я смеюсь до слез и готов плакать. Рыдания вздымают мою грудь, потому что мне жалко вас и вашего любовника. А смеюсь я потому, что ваша любовь, как это длится уже тысячи лет, снова насмеялась над логикой. Я не люблю логики и «законов истории» и всегда хохочу до упаду, когда их постигает конфуз. Он полюбил вас за то, что в ваших жилах течет древняя кровь, – он, чья «историческая миссия» – уничтожить дворян, епископов и банкиров, он, пришедший в мир для того, чтобы нанести смертельный удар, доставил вам великие радости и разбудил ваш поэтический гений. А аристократический поручик, назначенный охранять счастье князей, убил вашу любовь. ‹…› сударыня, вы спутали все расчеты истории и заключили союз сердца с чекистом против барона. Вы, маленькая, бледная, с узкими пальцами и французскими стихами, строите гримасы непреложным историческим законам, утвержденным гениальнейшими мыслителями! ‹…› Вы показали всему миру, что социологи, натуралисты и политики, воображающие, будто они умеют строить отношения людей и вообще рассчитать что-либо в природе и в жизни, – просто глупые ребята. ‹…› Ураган – это ваша вздымающаяся грудь. А войны и революции – это ничего не стоящий ветерок