цепиться в деревянную корму. Не хотелось окунаться в ледяную воду, по крайней мере без всякого шанса прихватить с собой Акио. Когда я перебрался на другой конец лодки, Акио пришел в себя. Он взмыл в воздух и приземлился прямо на меня. Мы упали, и он схватил меня за горло.
Невидимый, но беспомощный, я был пригвожден его телом, как карп на дощечке у повара. У меня потемнело в глазах, и Акио слегка разжал пальцы.
– Предатель, – сказал он. – Кенжи предупреждал, что рано или поздно ты решишь вернуться к Отори. Я рад, что так вышло, потому что желал твоей смерти с момента нашей встречи. Теперь ты заплатишь за свою дерзость по отношению к Кикуте, за мою раненую руку. И за Юки.
– Убей меня, – ответил я, – как твоя семья убила моего отца. Тебя всю жизнь будуг преследовать духи наших предков. Ты будешь проклят до конца своих дней. Вы готовы резать братьев своих.
Лодка плыла, подгоняемая течением. Если бы в то мгновение Акио задушил меня или заколол ножом, мне не пришлось бы вспоминать эту историю. Но он не смог удержаться от последней издевательской реплики:
– Твой отпрыск будет принадлежать мне. Я выращу из него настоящего Кикуту. – Акио встряхнул меня изо всех сил. – Покажи лицо, – зарычал он. – Я хочу разглядеть твои глаза. Я заставлю ребенка презирать даже память о тебе. Хочу видеть, как ты умираешь.
Лодка попала на лунную дорожку. Ослепленный отраженным светом, я снова стал видимым и уставился прямо в глаза Акио. В них было именно то, что я ожидал: зависть и ненависть, которые мешали здраво мыслить и делали слабым.
Акио понял, что происходит, и попытался отвести взгляд, однако удар веслом не прошел бесследно: прежней быстроты реакции у него не было. Слишком поздно – он уже терял сознание от всепоглощающего кикутского сна. Акио тяжело опустился на бок, веки безумно дрожали в борьбе со сном. Лодка накренилась и закачалась, а Акио головой вперед соскользнул в реку.
Лодка поплыла быстрей, подгоняемая течением начавшегося прилива. В лунной дорожке я увидел, как мягко покачивается на плаву тело Акио. Я не собирался возвращаться, чтобы добить его. Надеялся, что он захлебнется или замерзнет до смерти, пусть судьба решает. Я взялся за весло и направился к дальнему берегу.
Добравшись до земли, я почувствовал настоящий холод. Кричали первые петухи, луна опустилась низко к горизонту. Трава на берегу хрустела от инея, камни и ветки сияли снежной белизной. Я спугнул спящую цаплю. Может быть, это та самая цапля, что прилетала за рыбой в сад Шигеру. Она вспорхнула с верхних ветвей ивы со знакомым слуху шлепком крыльев.
Силы были на исходе, но я слишком перенервничал и не думал о сне. Во всяком случае, надо было двигаться и попробовать согреться. Быстрым шагом я пошел по узкой горной тропе, ведущей на юго-восток. Луна светила ярко, и я знал дорогу. К рассвету я пересек первый перевал и спустился к деревушке.
В селении царила тишина, лишь одинокая старуха раздувала угли в очаге. Она разогрела мне суп за монету. Я пожаловался на престарелого хозяина, который послал меня, несмотря на непогоду, через горы в далекий храм. Он сам вряд ли переживет зиму, а я там застряну надолго.
Она хихикнула:
– Тогда тебе придется стать монахом!
– Только не мне. Я люблю женщин.
Мои слова позабавили старуху, и она добавила к завтраку маринованные сливы. Увидев пригоршню монет, она предложила мне ночлег и еду. После горячей пищи я почувствовал приближение демона сна. Хотелось немедленно лечь, однако я очень боялся, что меня узнают, и уже пожалел об излишней разговорчивости. Я оставил Акио в реке, но волны часто выбрасывают свои жертвы на берег, как живых, так и мертвых. Я опасался преследования. Гордиться побегом из Племени не стоило. Ведь я поклялся когда-то подчиняться им, и в тусклом утреннем свете начинал осознавать, как сложится теперь моя жизнь. Я принял решение вернуться к Отори, но вместе с этим обрекал себя на постоянный страх смерти. Племя соберет все силы, чтобы наказать изменника за ослушание. Проскользнуть сквозь паутину шпионов будет сложно, нужно передвигаться проворнее любого гонца и добраться до Тераямы до снегов.
Под свинцовым небом к вечеру второго дня пути я дошел до Цувано. Нахлынули воспоминания о первом знакомстве с Каэдэ, о наших занятиях, о тех днях, когда я в нее влюбился. А вдруг имя Каэдэ уже вывели на надгробной плите? Неужели мне придется до конца жизни каждый год зажигать свечи в день поминовения мертвых? Воссоединимся ли мы в другом мире, или нам не суждено встретиться ни здесь, ни на небесах? Меня терзали горе и стыд. Каэдэ чувствовала себя со мной в безопасности, а я бросил ее. Если судьба проявит благосклонность и вернет Каэдэ, я никогда больше ее не оставлю.
Я глубоко сожалел о своем решении уйти с Племенем и не раз перебирал в голове причины столь рискованного выбора. С одной стороны, я заключил договор и посвятил Племени свою жизнь. С другой – винил себя за тщеславие. Я хотел постичь и развить ту часть своей натуры, которая досталась мне от отца, от семьи Кикута, от Племени: темное наследие, дарующее таланты – предмет моей гордости. Я охотно поддался на уговоры, мне не хватило мудрости различить в них лесть, притворство и жестокость, мною попросту манипулировали. Интересно, есть ли у меня шансы спастись от преследования?
От мыслей голова шла кругом. Я шел будто в тумане. Посреди дня я немного поспал в канаве у дороги и проснулся от холода. Сохранить тепло поможет только движение. Я обогнул город и, спускаясь по горе, увидел за рекой дорогу. Течение казалось не очень сильным из-за половодья, вызванного грозами, которые некогда задержали нас в Цувано. Берега выправили, деревянный мост так и остался разрушенным. Я заплатил лодочнику за переправу на другой берег. Так поздно уже никто не путешествовал, я оказался его последним клиентом. Лодочник с любопытством разглядывал меня. Вряд ли он из Племени, но мне было неловко в его присутствии. Я покинул лодку на противоположном берегу и быстро зашагал прочь. Когда я обернулся на повороте дороги, лодочник все еще смотрел вслед. Я кивнул на прощанье – он не ответил.
Стало невыносимо холодно, тело пронизывал влажный ледяной ветер. Я пожалел о том, что не позаботился о ночлеге. Если попаду в буран до следующего селения, то вряд ли выживу. До Ямагаты несколько дней пути. На границе феодов стоят посты, но, несмотря на письмо Ихиро и внешность слуги, мне не хотелось проводить там ночь – слишком много любопытных людей, слишком много стражников. Оставалось только продолжать путь.
Наступила ночь. Даже с моими тренированными глазами было трудно различать дорогу. Дважды я сбился с пути, пришлось возвращаться по своему следу. Один раз я провалился в какую-то канаву с водой, промочил ноги до колен. Завывал ветер, из леса доносились странные звуки, и на ум приходили легенды о чудовищах и оборотнях, появилось такое ощущение, что за мной шагают мертвецы.
К тому времени как на востоке начало розоветь небо, я промерз до костей, меня всего трясло. Я обрадовался рассвету, но он не спас меня от мороза. Зато утро напомнило, насколько я одинок. Впервые закралась мысль, что если на границе феодов встретятся люди Араи, то придется сдаваться. Они отведут меня к Араи, но перед этим наверняка накормят и дадут напиться горячего. Меня посадят у огня и заварят обжигающий чай. Я уже ощущал лицом тепло пара, руками – чашку. Погрузившись в фантазии, я не заметил, как сзади появился человек.
Чье-то присутствие за спиной просто поразило меня, и я резко обернулся. Как мог я не услышать звук шагов по дороге, дыхание? Я опасался окончательной потери слуха. Казалось, путник свалился с неба или пришел по воздуху, как привидение. Тут я понял, что передо мной действительно покойник, если разум мой не помутился от истощения. Это был неприкасаемый, Е-Ан, которого замучили до смерти люди Араи в Ямагате.
От изумления я чуть не упал в обморок. Кровь отлила от головы, и я покачнулся. Е-Ан удержал меня от падения вполне реальными руками, сильными и грубыми, с запахом дубленой кожи. Земля и небо закружились, темные пятна поплыли перед глазами. Е-Ан опустил меня на землю, бережно поддерживая голову. В ушах стоял оглушительный рев. Я сидел, сгорбившись, а он удерживал меня, пока не стих шум и не прояснилось в глазах. Я посмотрел под ноги. Трава покрылась инеем, мелкие осколки грязного льда лежали между камнями. В кедрах завывал ветер. Помимо него, единственным звуком был стук моих зубов.
Е-Ан заговорил. Узнать его голос не составило труда.
– Простите меня, господин. Я напугал вас. Я не хотел вас встревожить.
– Мне сказали, что ты умер. Передо мной живой человек или дух?
– Ну, возможно, я и умер на некоторое время, – прошептал он. – Так решили люди Араи и выкинули мое тело у болота. Но Тайный Бог имел на меня иные виды и послал обратно в этот мир. Моя работа здесь не завершена.
Я осторожно приподнял голову и посмотрел на Е-Ана. У него появился свежий шрам, недавно заживший, от носа до уха, несколько зубов отсутствовали. Я взял его руку, подтянул к себе и увидел изуродованные пальцы без ногтей.
– Я должен просить у тебя прощения, – сказал я, борясь с приступом тошноты.
– На все, что случается с нами, воля Бога, – ответил он.
Я усомнился, что Господь может уготовить человеку истязания, однако промолчал.
– Как ты нашел меня?
– Ко мне пришел лодочник и сказал, что переправлял юношу, похожего на вас. Я ждал добрых вестей. Я знал, что вы вернетесь. – Он поднял котомку с обочины дороги и принялся развязывать ее. – В конце концов пророчество должно сбыться.
– Что за пророчество?
Я вспомнил, как жена Кенжи назвала его умалишенным.
Е-Ан промолчал. Он достал два пирога из проса, помолился и протянул один мне.
– Ты всегда меня кормишь, – сказал я. – Боюсь, я не смогу есть.
– Тогда выпейте.
Е-Ан протянул грубую флягу из бамбука. Я сомневался, что спиртное пойдет на пользу, но нужно было хотя бы согреться. Когда напиток достиг желудка, снова нахлынула ревущая темнота. Подступила тошнота, и я еще долго сотрясался в неистовых приступах.