Однажды в туалете потекла батарея, и няни, как всегда, направили безропотную Тасю подтирать воду. Няни вообще активно использовали всех ходячих инвалидов, мало-мальски владеющих руками. Таська с самого утра «пласталась» в туалете, старательно убирая воду, а та все прибывала. И, видимо, ей это надоело, она обозлилась на батарею, шустро сняла ее с крюка, на котором та крепилась, выдрала из трубы и вытащила в коридор.
Мы с Люсей сидели в палате, когда услышали металлический лязг, доносящийся из коридора. Я выехала в коридор и увидела, как слесарь Саня, громила-мордоворот, и двое его нехилых подручных, пыхтя, затаскивают какой-то объемный предмет в туалет и при этом отчаянно матерятся, а рядом стоят няни и тоже сыплют отборным матом. Оказывается, слесарь Саня орал матом на нянечек, решив, что это они коллективно сняли батарею, чтобы позлить его. А няни доказывали, что батарею сняла тщедушная Таська, чему Саня никак не мог поверить.
Я, регулярно читавшая пособия по медицине, пытаясь разобраться в собственных диагнозах, знала, что больные типа Таси легко возбудимы и в минуты крайнего возбуждения способны поднимать тяжести в четыре раза больше своего веса. Что Тася и сделала. Как говорится, сила есть – ума не надо. После батарейной истории нянечки использовали Тасин рабочий потенциал осторожно и с оглядкой на ее настроение.
С другим значимым для меня человеком знакомство произошло следующим образом. На второй день моего пребывания в «слабом» корпусе после обеда к нам в палату, предварительно постучавшись в дверь, зашла молодая женщина и обратилась к Люсе:
– Люсь, дай, пожалуйста, твою коляску на время. Я своего Витьку привезла на природу отдохнуть, а коляску не взяли.
– Конечно, возьми, – разрешила Люся.
Женщина, проходя мимо, вежливо поздоровалась со мной и, взяв коляску, покатила ее к двери.
– Кто это такая? – поинтересовалась я у Люси, когда женщина удалилась.
– Это Катя Лузянина. Она работает нянечкой в 25-й палате, где все идиоты. А ко мне просто так заходит, по-дружески, – пояснила Люся. – У Кати муж без ног, она для него коляску попросила.
И я выжила в том кошмаре в значительной степени благодаря Кате. Она никогда не отказывала в помощи, хотя я не входила в ее «служебные обязанности». Катя соглашалась помыть меня, когда я просила. И просто забегала ко мне в свою смену. А когда я схватывала очередную простуду или ухудшалось общее самочувствие, выпрашивала у медперсонала таблетки для меня.
Однажды мы с Люсей откровенничали, и она спросила:
– Том, ты когда-нибудь водку пробовала?
– Нет, ни разу, – призналась я.
– Хочешь попробовать? – спросила Люся, а я в замешательстве не знала, что ей ответить.
– Могу и попробовать, надо же, наконец, узнать, что это такое. А вдруг заругаются? – засомневалась я.
– Кто заругается? Посмотри – здесь же все пьют, – хмыкнула Люська. – Это помогает жить. Самое милое дело, чтобы расслабиться и забыться!
Я попробовала водку… Ничего хорошего! И вовсе не «милое дело». Я выпила маленькими глотками целую кружечку. Действительно, поначалу «отпустило», проблемы и обиды отступили на второй план, стало легко-легко, даже неизлечимые гиперкинезы исчезли. И я блаженно заснула. Но наутро все вернулось в двойном объеме, и проблемы, и обиды, и тоска, и страхи… Да еще голова раскалывалась от боли. И водки уже совершенно не хотелось. Кажется, сам господь Бог направлял меня в нужную сторону и удерживал от ненужного, неправильного и вредного.
Я совсем не знала своего будущего и уж тем более не предполагала, что меня ждет писательский успех, а меж тем жила так, будто готовилась к литературной карьере. Если проследить мою жизнь, то кажется, что путь проложен на четко очерченной схеме строгим пунктиром, с которого нельзя свернуть, как бы я не сопротивлялась.
Через полгода в палату поступила новенькая – Светлана. Она была домашним человеком, по национальности шорочка. Есть такой малый народ шорцы – обитатели горной Шории, в южной части Кемеровской области.
Светина мать умерла, и тетка сдала ее в ПНИ. У Светы был ДЦП, однако она ходила, держась за стенку, сама ела, сама стирала. Но говорила плохо. Ни писать, ни читать не умела, не могла даже расписаться, к тому же страдала эпилепсией. Голова у Светы была не безнадежная, и, думаю, ее можно было выучить грамоте, но, видимо, этим не занимались. Светой нам заменили неходячую старушку – привезли Свету, а старушку перевели в другую палату. Таким образом, как и задумывалось, создали палату для молодых девушек.
Трудно было Светлане привыкать к ПНИ. И самое обидное то, что в первый же день она крепко не поладила с Люсей. В день приезда Светланы к Люсе заезжал друг и увез ее к кому-то на день рождения, откуда Люська вернулась сильно навеселе. Увидев новенькую, беспричинно набросилась на нее.
– Почему в мою комнату без моего спросу поселили незнакомую девку? – возмутилась подвыпившая Люся и напустилась на меня: – А ты почему разрешила ее поселить? Может, она меня обокрала, пока меня не было дома?
– Люся, успокойся, Света ничего твоего не трогала, я же все время была дома, – успокаивала я подругу. Но та ничего не хотела слушать и продолжала кричать и на меня, и на Светлану.
– Ах, ты за нее заступаешься? Значит, она для тебя хорошая? Вот пусть она тебя и кормит, – бросила Люська мне в лицо. Ну что возьмешь с пьяной женщины?
– Если она у тебя что-то взяла, ты завтра проверишь. И если обнаружишь пропажу, то я попрошу у матери деньги и возмещу тебе ущерб. А сейчас успокойся и ложись спать, – уговаривала я. Представляю реакцию моей матери в ответ на такую просьбу о деньгах! Отказала бы и обругала.
Я отлично понимала новенькую – попасть из родного дома в казенную обстановку, к тому же совсем недавно похоронив самого близкого человека, и быть обруганной в первый же день… Я слышала ночью, как Света плакала. До боли знакомая мне ситуация.
Через три дня Люся со Светой сцепились в драке. Светка не могла простить, что ее обругали ни за что, ни про что, и агрессивно напомнила Люське об этом. Хотя я поясняла Свете, что Люся не со зла это сделала, а подогретая алкоголем. Но Света не желала этого понимать. Люська подползла к Светкиной койке, которая стояла возле окна, напротив моей, Светка тоже слезла на пол, и очутилась как раз у батареи. Я лежала на койке и не хотела вмешиваться, но когда увидела, что они пристроились сражаться возле батареи, меня охватил ужас – ведь сейчас начнут колотить друг друга головой о батарею и либо убьют, либо покалечат!
– Девчонки, вы хоть от батареи отойдите, – попросила я их.
Но они не обратили внимания. Тогда я тоже спустилась на пол – надо же разнимать, пока не случилось беды. Светка сидела ко мне спиной, я вцепилась ей сзади за платье и дернула на себя, она свалилась на пол, я на нее и скомандовала Люське:
– Быстро ползи отсюда и позови нянечек!
Пока Люська уползала в коридор, я увещевала разбушевавшуюся Светку:
– Светочка, милая, успокойся, я тебе ничего плохого не сделаю. Если ты успокоишься, я тебя отпущу. – А сама думала со страхом: не дай Бог, вырвется из-под меня и выцарапает мне глаза. Я была в безопасности, пока держала ее, но если вырвется – мне несдобровать.
– Ладно, отпусти, я тебе ничего не сделаю, – наконец, смирилась Светка, и я ее отпустила.
Но когда я поднималась на кровать, меня сильно дернуло (чертов гиперкинез!), и я зашибла левую руку. Рука тут же вздулась, опухла, подоспевшая медсестра перетянула ее бинтом, но болело очень долго.
А Люська со Светкой так и остались злейшими врагами до самой Светкиной смерти в 1985 году. Так и воевали. Я это очень переживала, а нашей четвертой соседке, слабоумной Любке, было все равно. Она сама вела себя тихо и ни во что не вмешивалась. С ней проблем не было, ей всегда было хорошо. Я иногда даже завидовала Любке – замечательное состояние, когда всем довольна, ничего не хочется, ни к чему не стремишься – состояние домашней зверюшки, живущей в тепле и сытости.
Смерть Светы была для меня ударом. По официальной версии она умерла от приступа эпилепсии. А на самом деле Светлана нажралась в туалете лизола, который добавляли в раствор для мытья полов. Умышленно. Ее принесли из туалета без чувств в одиннадцать вечера, она всю ночь хрипела, под утро обмочилась, моча была с кровью. А к обеду умерла. Так и не смогла прижиться в ПНИ…
«Слабый» корпус на новом месте
Зима 1979 года в Кузбассе выдалась лютой, морозы под сорок, и наш обшарпанный «слабый» корпус, дышащий на ладан, не выдержал нагрузки – перемерзли все трубы отопления. Пришлось вскрывать полы и отогревать трубы паяльной лампой. Мы ложились спать, не раздеваясь, а до стен нельзя было дотронуться – сразу же осыпалась замерзшая известка. «Слабый» корпус оказался слабым во всех отношениях. В таком помещении было грешно держать даже скотину! Нашего бессовестного директора уже несколько раз штрафовали, но ведь он оплачивал штрафы не из своего кармана, и ему было глубоко наплевать и на нас, и на наш корпус.
Зиму 1979-го кое-как пережили, а в сентябре 1980-го, не дожидаясь холодов, нас перевели в другой корпус – самый крепкий в ПНИ. Нам выделили большое крыло, где разместили по палатам, второе крыло занимала администрация – кабинеты бухгалтерии, отдела кадров, самого директора и общий медпункт. Крылья разделял небольшой холл, а выход на улицу был общий.
Опустевший «слабый» корпус наконец-то поставили на капремонт и отделывали его качественно – для администрации. Когда ремонт завершили, туда перевели все административные службы.
Несмотря на то, что после переселения в другой корпус у нас произошло немало невеселых событий, я все же радовалась переезду.
Однажды вся смена нянь, заступив на дежурство, налакались в стельку – им накануне выдали получку. А получали они в те годы прилично – 120–140 рублей в месяц, в два приема, аванс и зарплату. Среди нянь той смены была нестарая женщина Алька Гаврина. Перед тем, как получить аванс,