л стремилась покинуть… Наверное, это звучало фальшиво.
В ночь отъезда даже не захотела лечь в постель – все равно не усну. Так и осталась сидеть на коляске.
– Ты ляг. Не заснешь, так хоть отдохни. Дорога предстоит длинная – четыре часа езды от Прокопьевска до Мариинска, а там еще черт знает сколько до этого дома-интерната… – уговаривали меня. Но до отдыха ли мне?!
Моя последняя ночь в ПНИ… Я безмолвно сидела в темноте. Девчонки притихли, то ли спали, то ли молчали из деликатности, предоставляя мне возможность побыть одной. И не верилось, что пройдут какие-то три-четыре часа, и случится то, чего я ждала столько лет, – вырвусь из этого скорбного заведения! И уж если мне представилась возможность – вернее, я ее сама добилась, выгрызла зубами – так зачем соглашаться подождать, когда будет путевка получше, в более достойное место? Определенно, я правильно сделала, что отвергла доброе предложение Андрея Петровича. А вдруг это единственный шанс? А потом не будет путевок, мест, поменяются законы и порядки, или про меня вообще забудут и спустят на тормозах всю мою историю. Всяко может быть.
И, сидя на коляске, в последние минуты моего пребывания в ПНИ, я мысленно прощалась с каждым проживающим, с каждым сотрудником, со всеми, с кем была знакома. И вновь и вновь просила прощения у девчонок, с которыми прожила столько времени, за все, что было не так. А еще за то, что покидаю их, понимала, что они сейчас чувствовали: я уезжаю, а они остаются. Если б у меня была возможность, я бы их всех взяла с собой, прочь из ПНИ…
Я сидела и невольно сравнивала эту последнюю ночь – благостную – с моей первой ночью в ПНИ – кошмарной… Какое счастье, что я всё же вырвалась! Долгожданное счастье. Выстраданное.
И вот за окном затарахтела машина. Ну вот и все, вздохнула я. И уже почувствовала себя за стенами Прокопьевского ПНИ…
В палату вошла нянечка:
– Ну что, Тома, проснулась? Собирайся.
– Я не сплю! Я готова! – почти пропела я.
Меня в коляске выкатили на улицу. Возле крыльца стоял микроавтобус. Удобно разместили на сиденье в салоне, и машина тронулась. Выехала за ворота, набрала скорость и помчалась навстречу рассвету и моему будущему…
В Прокопьевском ПНИ я прожила ровно 15 лет – с мая 1974 года по май 1989-го. И прошла путь от крайнего отчаяния и попыток суицида до литературного признания и лучезарных надежд.
Часть 3. Инской дом инвалидов
Неделя в Благовещенке
Машина, несущая меня из Прокопьевского ПНИ в Благовещенский дом-интернат, поначалу одиноко мчалась вперед по длинной автостраде, все быстрее и быстрее. Мы красиво въезжали в рассвет из ночной тьмы. Сквозь полузакрытые веки я наблюдала, как машин на автостраде становится все больше и больше, и по мере этого наш стремительный ход замедлялся. Я будто наблюдала телевизионные кадры, но потом спохватывалась и с улыбкой ловила себя на мысли, что вижу реальную обстановку за окном кабины – это ведь еду я! И, как надеюсь, еду в новую жизнь. Не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем, хотелось просто наслаждаться дорогой. Я ведь так редко передвигалась на автотранспорте, несколько раз за всю жизнь.
Ехали долго. Даже при таком скором ходе до Мариинска добирались четыре часа, и еще два с половиной часа от Мариинска до Благовещенского интерната. Когда проезжали поселок Благовещенка, я отметила, что он чистенький, складненький, везде зелень. Попетляв по проселочной дороге, наконец подъехали к интернату, и сопровождающая медсестра пошла оформлять документы. Меня занесли в изолятор, который разительно отличался от изолятора Прокопьевского ПНИ, в котором лежачих людей привезли и заперли до утра.
Изолятор Благовещенского интерната был чистой жилой комнатой, в которой постоянно находилась дежурившая бабушка. Она была любезна и заботлива, помогла мне раздеться, усадила на кровать поудобнее. Потом зашли менее любезные сотрудники, сразу несколько человек, и уставились на меня с недоумением. Я, встретив эти взгляды, растерялась и отнесла их к моему необычному состоянию, думала, что они впервые видят такую форму ДЦП. Но дело оказалась в другом: прокопьевская медсестра успела им выложить, что я приехала сюда писать книжки, и что мне нужен помощник, который помогал бы записывать. Сделала она это из добрых побуждений, а скорее всего, просто похвасталась – детскую писательницу вам привезла! И этим весьма обескуражила персонал, у них такого сроду не было, а уж тем более в «слабом» корпусе, куда меня собирались определить. Терминология та же, что и в моих детдоме и ПНИ, но значение иное. В доме-интернате в «слабом» корпусе обитали физически слабые люди, совершенно немощные, которые даже ложку держали кое-как. Понятно, что именно в этот корпус я и вписывалась.
Меня привезли в среду, а в пятницу поселили в «слабый» корпус в палату с двумя ветхими бабулями. И вскоре я поняла, что здесь полный корпус доходяг, которых персонал еле-еле успевает обслужить в самом необходимом. Какое там помочь мне в писательстве! Дай Бог, покормят и помогут умыться-одеться… Если останусь здесь – конец не только моей начинающейся карьере писателя, но и вообще конец.
– Тамара, не переживайте! Выйдет из отпуска наш директор и обязательно во всем разберется, – утешали сотрудники.
Дни проползли черепашьим ходом. Наконец, в палату вошел высокий представительный мужчина – директор. Мои соседки-бабули ожили, увидев его, радостно загалдели. Он с каждой поздоровался, расспросил про дела, потом обратился ко мне:
– Мне передали, что вы новенькая.
– Да, – выдохнула я и постыдно разревелась.
– Не плачьте, давайте спокойно разберемся. Может, я смогу помочь.
А у меня ком в горле. Ни единого слова больше не могла вымолвить, только указала взглядом на заранее приготовленное письмо из издательства о приеме моей книги в печать. Директор прочел письмо и хмыкнул:
– Они там, в Облсобесе, что – все с ума посходили? Не знают, кого куда направлять? Да вы не плачьте, я в среду поеду в Кемерово, постараюсь вам помочь, – обнадежил он меня.
Я не очень верила в скорое решение вопроса и уж тем более в незамедлительный отъезд из этого дома-интерната. А зря! Через два дня директор зашел в нашу палату и радостно сообщил:
– Ну вот, привез две путевки. Одна в Кемеровский дом-интернат, другая в Инской. Выбирайте! Вы куда хотите?
Я растерялась, смутилась, но, справившись собой, выбрала Инской. Директор изумился выбору. Почему не Кемерово? Его удивило, что я не прошусь ближе к своей работе, имея в виду областное издательство, где должна была выйти книжка. Я объяснила, что в Инском у меня много знакомых по детдому, там хорошие условия проживания, достаточно персонала, и мне легче будет адаптироваться.
– Ну хорошо, собирайтесь, завтра и поедете. А может, всё-таки у нас останетесь? – спросил он с улыбкой.
– Я бы осталась, будь у меня возможность работать, – ответила я. – Спасибо большое за всё-всё и за то, что так быстро все уладили!
Утром благовещенские няни одели меня, и вот я вновь в дороге – машина мчит меня в Инской дом-интернат. Поселок Инской – это район города Белово. И Инской дом-интернат для престарелых и инвалидов, как раз то место, куда я так стремилась и последний год в детдоме, и все пятнадцать лет моего пребывания в Прокопьевском ПНИ. И предвкушала встречу с детдомовскими друзьями и знакомыми, которых, в отличие от меня, отягощенной тяжелой формой ДЦП вкупе с неправильным диагнозом «олигофрения», отправили туда прямо из детдома.
В Благовещенском доме-интернате я пробыла чуть больше недели, и упорхнула оттуда легкой бабочкой. Простите мне это сравнение, уж слишком легко удалось оттуда выбраться. Воистину выпорхнула, вынеслась, вылетела.
Новый дом и старые подруги
В Инской дом-интернат меня привезли в два часа дня и, как положено, занесли в изолятор. Ай да изолятор! Шикарная комната, два туалета, две кровати, диван. На него меня и усадили. Я ерзала, стараясь справиться с охватившим волнением – так хотелось увидеть своих детдомовских девчонок! Заглянула женщина, явно из персонала, и я спросила:
– Скажите, здесь живут Наталья Волкова и Валентина Позднякова?
– А ты откуда их знаешь? – удивилась женщина.
– Мы в одном детском доме жили, – пояснила я.
Женщина, ничего не сказав, ушла. А я пустилась в детдомовские воспоминания. Наташка – в детдоме таскала меня по лестницам… Валюха – решительная бой-девица, которая преподала мне полезный урок – как не надо себя вести…
И, вот чудо! Через несколько минут ко мне влетели Наташка и Валюха! Они секунду остолбенело смотрели на меня, потом радостно заорали:
– Томочка! – И кинулись ко мне.
В изолятор вошла старшая сестра Лидия Родионовна, представилась, спросила Наталью с Валентиной:
– Вы что – знаете Тамару Черемнову?
– Она вместе с нами в детском доме была! – заорали в один голос мои родные девчонки. Хотя уже не девчонки, а взрослые дамы за тридцать. Ведь из детдома мы уехали 15 лет назад…
– Ну, тогда забирайте свою Тамару и несите в ее палату, – распорядилась Лидия Родионовна, еле сдерживая смех, вызванный эмоциональностью встречи детдомовских воспитанниц.
Поначалу меня занесли в заранее приготовленную палату на втором этаже, к пожилым. Но неистовые Наташка с Валюшкой утащили меня на свой молодежный этаж, нашли свободную койку и быстренько договорились с администрацией. Меня поселили с тремя милыми девушками, которые жили и тут же работали няньками, на разных этажах. Они дружили с парнями, после работы бегали на свидания. А сложившимся семьям в Инском доме инвалидов предоставляли отдельные комнаты.
Через неделю после поступления мне выдали коляску, но старенькую и потрепанную, на которой мылся в душе один из мужчин-инвалидов. Сказали, что это на пока, на первое время, потом выдадут новую. И действительно выдали – отличную комфортабельную коляску.