Я сидела как пораженная молнией, и слова летели в меня будто плевки. На Шишкину я не обиделась – она же только передаточное звено, гонец с дурной вестью. После того Шишкина больше не приходила ко мне, её можно понять. И врача-чиновника Малевика понять можно, наверное, ему дали установку «тормозить» обычных, простых, неблатных больных, напрашивающихся на платное обследование и лечение за деньги областного бюджета, которые нужны для блатных. То есть вроде как и можно рядовому больному попросить денежную квоту на платный визит к столичным медикам, но ее все равно не дадут под каким-нибудь предлогом. В моем случае предлогом послужила запротоколированная и намертво прилепленная к моей истории болезни «олигофрения».
Но ведь московские неврологи, занимающиеся ДЦП, и с олигофренией имеют дело – ведь не все ДЦПшники с сохранным интеллектом, среди ДЦПшников есть и умственно отсталые. Я гнала от себя переживания. Ну отказали в поездке к московским неврологам, и что? Ну не хотят убирать из моей истории давным-давно снятый диагноз «олигофрения», будто в камне его высекли. Все это не горе, а лишь неприятности.
Цепочка неприятностей, крупных и мелких, и не надо на них зацикливаться, тем более что у меня столько литературной работы, столько писательских задумок! Однако я вспомнила обещание, данное врачу Лидии Яковлевне Нохриной в кемеровской больнице десять лет назад, – что все равно добьюсь, чтобы диагноз «олигофрения» убрали из моей истории болезни. А теперь ясно, что надо добиться во что бы то ни стало, чёртова олигофрения опять встала скалой на моем жизненном пути. Но как это сделать? Где искать пути избавления от упоминания олигофрении, которой я никогда не страдала, из моих медицинских документов? Сколько же лет, десятилетий тянется эта история с моим неверным диагнозом?
Я поклялась – если у меня появиться хоть малейшая возможность, хоть малюсенький лаз в скале и крохотная лазейка в чиновничьей колючей изгороди, снова попробовать убрать этот осточертевший ярлык «олигофрения», то я уж точно всех на уши поставлю. А пока – работать: сочинять и записывать новые сказки и рассказы.
Свежий ветер и творческий порыв
В первые годы третьего тысячелетия меня все больше и больше волновало литературное будущее, и я уже твердо верила в него. И мечтала, чтобы сказки попали в какое-нибудь детское периодическое издание. И мне подфартило.
Однажды по «болтунчику» (так мы называем радио-динамик, висящий на стене и целыми днями выливающий на наши головы потоки новостей) областной радиоузел рассказал о детской газете, издаваемой в Кемерово. В ней публикуются работы самих ребят и взрослых авторов, пишущих для детей или о детях. Газета называлась «Свежий ветер». Дивное название и замечательная направленность газеты – о детях и для детей. Будто свежестью пахнуло. Я легко запомнила адрес редакции, она находилась возле областного телецентра, и написала письмо. Мне тепло ответили и пообещали опубликовать рассказ «Радужная капелька». Свежий ветер вознес меня на седьмое небо! Ещё подумала, если буду замеченной в областном издании, это поможет мне найти постоянную работу.
Но свежий ветер дул недолго, мне удалось опубликовать в этой газете лишь две сказки – «Радужная капелька» и «Необыкновенный подарок». Затем руководство газеты поменялось, и мне вежливо отказали. И я снова оказалась на мели, и, конечно, огорчилась. Но надеялась, что будут еще порывы свежего ветра в моей жизни. И не ошиблась. А «Свежий ветер» оказался трамплином к успеху.
Сначала вроде бы ничто не предвещало, что скоро я выберусь из своего безнадежного положения. Наоборот, наступил момент, когда меня никто не хотел публиковать. Только время от времени писали обо мне и о моих старых публикациях.
Однажды ко мне прислали журналистку взять интервью для местной газеты. Видимо, планировалась очередная сенсационная статья типа «Как полностью парализованная женщина стала писательницей». Но журналистка, увидев меня, растерялась и испугалась, то ли моего внешнего вида с дергающимися руками, то ли моих диагнозов, о которых ее уведомили. Она смотрела на меня с недоумением, граничащим с отвращением, и с трудом цедила вопросы. Я не сердилась на нее. Как можно сердиться на плохого профессионала? Плохому профессионалу можно только посочувствовать. Да и не нужны мне были статьи обо мне, хотелось публиковать свое.
Я чувствовала, что депрессия вот-вот сомкнется надо мной, словно вода над утопленником. И чтобы вконец не пасть духом и не расхлябаться, решила назло себе и своей безнадеге работать каждый день.
У меня давно зрело желание написать не сказку, не рассказ, а повесть – свою первую повесть. А тут как раз Татьяна Валитова, соседка через комнату, рассказала случай из своего детства. Как она, будучи четырехлетним ребенком, спасла от ватаги пацанов бродячую собачонку, которую, привязав к штакетнику, недобрые ребята забрасывали камнями ради потехи. И я засела за повесть, в основу которой лёг случай с собачонкой, и поведение ребятни и их отношения с родителями. А главной героиней сделала рыженькую девчушку, которая во всем упорно докапывается до истины и желает восстановить справедливость. Назвала маленькую героиню Таюшкой.
За писанину засела «всерьез и накрепко» – утром попью чаю и работаю до обеда, после обеда снова за машинку. И за три месяца получился неплохой черновик. Повесть закончила, но свалилась от неестественной для меня позы, в которой приходилось печатать. От постоянного напряжения в спине чуть не лезла на стенку от боли. Казалось, что ноют и стонут все до единой мышцы тела. Зато душу грела удовлетворенность от проделанной работы, особенно, когда перелистывала свой черновик.
В то время в интернате работала психолог Ольга Владимировна – очень славная женщина. Я рискнула показать ей повесть, но предупредила, что это всего лишь первый набросок со всеми орфографическими и пунктуационными ошибками. Она взяла его домой почитать, а я ночью лежала и мечтала, что вот поправлюсь чуток и начну сама, без помощи корректоров, исправлять свои ошибки. Пусть это будет долго, но у меня же есть орфографический словарь и учебник по русской грамматике, и, сверяясь с ними, я шаг за шагом выправлю повесть.
Утром Ольга Владимировна зашла в комнату, держа в руках мою писанину, и прямо в дверях возбужденно заговорила:
– Знаешь, Тамара, вчера вечером читала повесть, не могла оторваться, пока не прочитала, и даже всплакнула. Вспомнила свою студенческую молодость, а когда дошла до строчек, где Светлана, мама Таюшки, рассказывает, как она, получив вузовский диплом, переехала в город своего пропавшего без вести мужа, я расплакалась. Молоденькая женщина! В незнакомый для нее город! С дочкой-крохой на руках! И в тайной надежде отыскать следы мужа, пропавшего на войне! Какая мужественная!
Ольга Владимировна замолкла и присела на стул. Я не нашлась, что сказать. Так и сидели. Ольга Владимировна первая нарушила молчание:
– Тамара, надо только почистить рукопись, убрать ошибки. А так всё здорово! Просто замечательно!
Такая искренняя похвала самого первого читателя повести про рыжую Таюшку была лучшей компенсацией за все мышечные страдания.
Чудеса бывают!
Я особо не верю в чудеса – ведь детство, время для веры в чудеса, давно уже кончилось. Да и что есть чудеса – в том виде, в каком их обычно представляют? Нечто неожиданное, сопровождающееся словесами «внезапно», «нежданно-негаданно», «вдруг откуда ни возьмись».
И какие-то ненатуральные, искусственные, далекие от жизненных реалий, сильно случайные обстоятельства, возникающие сами собой или по каким-то никому не ведомым закономерностям, которые невозможно ни обойти, ни, наоборот, притянуть в нужный для себя момент.
Я верила в то, что мой путь начертан Богом. Не то, чтобы Он все за меня решает, но всё-таки рисует жизненный путь пунктиром, осторожно отводит от дурного и скверного, подталкивает к хорошему и нужному, предлагает возможности, которые можно использовать. А уж как использовать – это моё дело. В общем, на Бога надейся, а сам не плошай. Окончательно я поверила в это в 2003–2004 годы. И в чудеса тоже…
В середине ноября 2003 года я вдруг получила письмо из Москвы. От кого это? Взяв самый обычный, неофициальный конверт, уставилась на графу «отправитель». Там неизвестный мне человек. Попросила Ольгу вскрыть конверт и вынуть письмо – сама не смогла этого сделать от охватившего волнения и предчувствия. Адрес отправителя совершенно не знаком, адресат О. Э. Зайкина. Я перебрала в голове всех знакомых, но никого похожего так и не вспомнила. Смешная фамилия «Зайкина» никого конкретного не напоминал. Ольга вытащила листок. Я оглядела его с обеих сторон.
На одной был напечатан на принтере мой рассказ-сказка «Запоздалый вальс Осени», а на другой вот эти строки:
«Милая Т. А.! Простите, я не знаю Вашего имени, только фамилию и инициалы. Я нашла в интернете Ваш рассказ «Запоздалый вальс Осени». Нашла его в портале инвалидов Disability.ru. Изумительный тонкий рассказ! Я поставила ссылку на Ваш рассказ на моем литературном интернет-форуме – все прочитавшие в восторге. Где можно прочитать Ваши другие произведения? И как Вас зовут? С уважением и пожеланием больших творческих успехов. Пишите! Ольга Эдуардовна Зайкина»
Прочитав это, я вытаращила глаза. Я в Интернете? Как туда попала? Ни у меня, ни у моих близких не только Интернета, даже компьютера не имелось. И что такое «ссылки в Интернете»? Компьютер-то я видела, в приемной у директрисы, но остальное было для меня непонятным, мудреным и навороченным.
Я сидела как истукан, не зная, радоваться мне или удивляться. Что это – оригинальный подарок Деда Мороза или очередное недоразумение? Для Деда Мороза рановато, еще только ноябрь, а вот недоразумения в моей жизни круглогодичны…
На другой день утром снова вытащила письмо и снова смотрела на него, ничегошеньки не понимая. Временами, закрывая глаза, думала, вот открою глаза, а этого письма нету! Но чудно́е письмо не исчезало.