2.1. Показания Бренера Хайноха о положении узников лагеря смерти Треблинка. Местечко Жаркий, 17 августа 1944 г.(1913 г. р., еврей, был узником еврейского лагеря Треблинка, проживает в местечке Жаркий под г. Ченстоховой)
Когда я проживал в м[естечке] Жаркий, нас хотели отправить в Треблинку. Я скрылся вместе с семьей, но был пойман СС-овцами, украинской и польской полицией в м[естечке] Лелюф. Согнали всех на площадь. До ж[елезно]-д[орожной] станции было ехать 7 км. Детей побили здесь же, на площади (били головой о камни). Кто убегал – стреляли.
На станции Кунецполь[655] также плачущих детей убивали. Перед погрузкой в вагоны лучшую обувь сняли. В вагоны погрузили по 150 человек.
В лагерь прибыл со всей семьей в октябре 1942 года. В нашем вагоне за два дня пути умерло 25 человек. Когда приехали в лагерь, я знал, что здесь будет смерть. Поцеловал семью, попрощался с нею. За это меня немец ударил по голове нагайкой[656].
Детей 2–5 месяцев убивали палками. Этим занимался немец СС-овец по фамилии Цеп[657].
Одна женщина, беременная 8 месяцев, нагая спряталась в ворох одежды. Ее нашли, били нагайками, а потом в «лазарете» убили.
Перед удушением женщин стригли[658]. Я спрятался в одежде, оделся и пристроился к работающим в лагере. Стриг женщин. Так пришлось остричь и свою жену, подготовить ее к смерти. Евреи, временно выделенные для работы, денег не сдали. У одного еврея обнаружили деньги. Комендант лагеря капитан Ранц[659] (СС) повесил этого еврея за ноги. «Рабочих» выстроили и показали: «Повешен за то, что имел при себе деньги, то будет и вам, если не сдадите». С нами были привезены продукты. Если увидят, что кушаешь, – убивали. Каждый эшелон составлял 6 тысяч человек. За один раз «баня» убивала 5 000 человек[660]. Оставшаяся тысяча нагих людей размещалась на площади. Их заставляли заниматься боксом, играть в футбол. Один еврей дал украинцу деньги, чтобы тот купил хлеба. За это еврея поставили и велели руки поднять вверх. Немцы и украинцы подходили и били его палками. Он весь опух и потом умер[661].
Утром давали по 150 гр[аммов] хлеба и кофе. В обед жидкий суп «вода», вечером по 6–8 картофелин в мундирах. Около уборной был поставлен еврей, одетый в одежду раввина. На груди висела табличка с надписью: «Шайсен цвай минутен». На груди висели часы. Был факт: комендант Франц[662] подошел к уборной. Заметил[663] время пребывания еврея в уборной. Еврей не уложился в 2 минуты. Когда вышел из уборной, был комендантом убит. Евреи работали над сортировкой одежды. Они должны были спороть со спины и груди одежды знаки, которые носили евреи по указанию немцев (Щит Давида). Цвет желтый. После того как значки отпарывались, на одежде оставался отпечаток. Это надо было ликвидировать перед отправкой в Германию. Один еврей сделал это неудачно. За это ему приказали встать лицом к немцу. Последний навел пистолет. Если еврей закрывал глаза – били, он должен был умереть, смотря в дуло пистолета.
На территории лагеря много ям, в которые мы, подметая лагерь, бросали мусор, оставшиеся от убитых домашние вещи (ложки, ножи, кружки и пр.), все это жгли.
От ж[елезно]-д[орожной] ветки, построенной давно к ф[о]л[ьварку] Милевно, немцы построили короткую ж[елезно]-д[орожную] ветку к еврейскому лагерю. Длина ветки на 20 вагонов. Эшелон делился на три части. Евреи долго в лагере не жили[664]. Их убивали в тот же день, когда привозили. Имевшиеся в лагере бараки вмещали не более 1 000 человек евреев, обслуживающих лагерь. Они тоже убивались.
Чтобы сохранить тайну о лагере, немцы делали следующее[665]:
1. Охрану эшелонов не допускали в лагерь.
2. Проволочное заграждение было закрыто ветками, чтобы не видно было, что делается в лагере.
3. При входе в лагерь была надпись: «Посадка до Волковыска и Белостока». Сделан перрон. Была построена ж[елезно]д[орожная] касса. Камера хранения ручного багажа. Расписание движения пассажирских поездов. Большие железнодорожные часы. Создана видимость ж[елезно]-д[орожной] станции. «Станция» называлась не Треблинка, а «Обер-Майдан».
4. Евреи, приезжавшие из других стран, имели билеты. На станции «Обер-Майдан» стоял еврей в форме дежурного по станции и отбирал билеты, указывая путь для «посадки» на Белосток, Волковыск.
5. В обязательном порядке надо было написать письма за границу своим родственникам. В письмах обязывали писать, что живем хорошо, есть чего кушать. Место работы указывали в письмах «Рабочий лагерь Коссув».
6. Из евреев был организован оркестр. Музыканты были хорошо одеты. Был и театр. Когда приходил эшелон – оркестр играл, выступали «артисты»[666].
Красивых евреек немцы брали для себя и жили с ними. В лагере была сестра[667] профессора-психиатра Зигмунда Фройда[668], проживающего в Америке. Она предъявила немцам документы о том, что она сестра знаменитого психиатра. Немцы приняли ее «приветливо». Предложили помыться в «бане» и отдыхать, ничего не работать. Показали ей путь в дом смерти. Она пошла и была убита. После немцы смеялись и хвалились перед нами: «Сестра знаменитого Зигмунда Фройда тоже убита».
В лагере был и брат французского министра Сурец[669]. Когда он предъявил документы, комендант пригласил его на обед, а после приказал убить его. Брат Сурец был убит выстрелом в затылок.
2 августа 1943 года в лагере был еврейский бунт. Подкопали склад с оружием, достали 20 гранат, пистолеты, карабины и пулемет. Перебили стражу, испортили мотор бронемашины, перерезали телефонную связь, лагерь сожгли и бежали. В том числе бежал и я.
С этих пор лагерь перестал существовать.
17 августа 1944 г[ода] Показания дал Бренер Хейнох.
Верно: майор /подпись/
2.2. Показания вольнонаемной рабочей Марьяны Кобус об убийстве евреев в лагере смерти Треблинка. Деревня Вулька-Окронглик, 15 августа 1944 г.
Лагерь Треблинка от нашей деревни в 2 километрах. Он организован немцами в 1941 году и существовал 4 лета[670]. Я была в польском лагере, ездила туда два раза в неделю в течение трех лет. Ездила возить лес, камни и выполнять другие работы. Кто отказывался ехать, того садили в лагерь. Лагерь был загорожен проволокой высотой до 4 метров в два ряда. Людей было в лагере много. В еврейском лагере тоже были бараки и проволочное заграждение. Там били евреев. В лагерь привозили каждый день по 60–70 вагонов евреев[671]. Слышны были весь день крики, плач детей и взрослых. Евреев стреляли, били и сжигали. Дым и смрад, нельзя было дышать. Вечером был виден огонь. Дым и смрад продолжался два года каждый день. Евреев привозили изо всех стран (Чехословакия, Франция, Россия и др.). Я видела, как евреи убегали из вагонов, их стреляли из винтовок и пулеметов. Тогда убили до 60 человек. Так было не один раз. Убивали детей, женщин и стариков. В лагере были машины, которыми выкапывали длинные канавы и в них зарывали евреев. Машины работали каждый день. Поляки работали, а кто не работал – убивали. Много умирало от голода. Кормили: кофе, бурда. Хлеба давали 200 гр[аммов], а мясо только тогда, когда издыхали лошадь, корова. В еврейский лагерь никого не пускали[672]. За неделю до прихода Красной Армии поляки были выпущены из лагеря. Евреев всех, даже обслуживающий персонал, убили.
Показание дала Марьяна Кобус.
ВЕРНО: майор /подпись/
2.3. Показания Аба Кона об убийстве газом в лагере смерти Треблинка. Ченстохова, 17 августа 1944 г.(Аба Коб, 1917 года рождения, еврей)
Я жил в гор[оде] Ченстохове. После 9 месяцев пребывания в гетто, 2 октября 1942 г[ода], я вместе с родными (отец, мать, две сестры, один брат) был направлен в лагерь Треблинка. В лагерь везли в вагонах по 150 чел[овек] в каждом. Везли хуже скота. Эшелон состоял из 60 вагонов. Нам говорили, что везут на Украину на работу, где будет хорошо жить. Сказали, чтобы с собой взяли багаж до 20 кг и деньги. Ехали 2 дня без воды и пищи. Охрана обещала воды только за ценные вещи (часы, золото и др.), вещи брали, а воды не давали. Пили мочу. Оправлялись в вагоне. В нашем вагоне умерли 12 человек, пять человек убито за то, что зажигался свет. Стреляли через стену. Много было ранено. Умерших, убитых и раненых не выгружали до Треблинки. Приехав в лагерь, нас приняла новая СС-овская охрана. Охрану, ехавшую с нами, к лагерю не допустили, хотя она и состояла частично из немцев. Нас повели на площадь. К лагерю шли между двумя рядами немцев и украинцев. Когда проходили, нас били нагайками. На площади женщин отделили от мужчин: женщины пошли в бараки, а мужчины остались на площади[673]. Площадь лагеря была огорожена проволокой и, чтобы не видно было, что делается в лагере, закрыта ветками. Всем[674] мужчинам, женщинам и детям приказали раздеться, а деньги и документы держать в руке. Всех построили в ряды и потребовали сдачи документов и денег в кассу. Насильно снимали кольца, а серьги из ушей вырывали. После этого немец обыскал женщин, не спрятали ли ценности. Смотрел в волосах, под руками, в половых органах. После этого женщин остригли. Волосы отправляли на поделку матрасов, канатов для подводных лодок. После этого выдали утиральники, мыло и сказали, что идем в баню[675]. Повели по дороге, с обеих сторон огороженной проволокой и охранявшейся часовыми. По краям дороги были цветы. Аллея была посыпана песком.
Проходящих нагих людей били нагайками. Подошли к помещению, красиво сделанному из цемента. На доме был еврейский знак «щит Давида». У входа в «баню» стоял украинец с ножом и нагайкой. Не хотевших входить бил ножом и вталкивал в помещение. Обслуживающий персонал называл этого украинца «Иваном Грозным»[676].
«Баня»[677] состояла из 12 кабин[678]. Каждая кабина 6×6 метров. Высота 2,5 метра. В кабину загоняли по 400 человек. Люди стояли. Сверху на них набрасывались дети. Кабина имела двое дверей, герметически закрывающихся. В углу между потолком и стеной было два отверстия, соединенные шлангами. За «баней» стояла машина. Она выкачивала воздух[679] из камер. Люди задыхались через 6–15 минут. Открывали вторую дверь и людей выносили[680]. Производили осмотр зубов. Золотые вырывали. Затем на носилках уносили, трупы зарывали в землю. Зарывали не далее как в 100 метрах от «бани». В «баню» гоняли людей три раза в день. Таким образом ежедневно уничтожали от 15 до 18 тысяч людей[681]. Так продолжалось до двух месяцев[682]. Позднее все трупы машины выкопаны[683] и сожжены в печах. Сожжено не менее 1 миллиона.
Дальнейшее истребление проходило так же: удушение и сожжение. Жгли в специально сделанной печи, вмещавшей до 6 000 трупов[684]. Печь наполнялась трупами. Они обливались бензином или нефтью и поджигались. Сжигание длилось до одного часа. То же проделывали и с мужчинами.
Тех, кто не мог дойти до «бани» (инвалиды, старики), посылали в «госпиталь», приходили туда. Их садили на край глубокой ямы, на дне которой был костер из людей. Стреляли в затылок – жертвы падали в яму и сгорали. Если было много «больных», их собирали вместе и уничтожали гранатами, а потом сжигали. Так каждый день. Вся одежда вывозилась в Германию. Вся моя семья погибла. Я убежал во время восстания в августе 1943 года.
Показания дал Кон Аб.
17 августа 1944 г[ода]
Верно: майор /подпись/
2.4. Показания Станислава Кона об убийстве евреев в лагере смерти Треблинка, 17 августа 1944 г.
Я проживал в гетто в городе[685] Ченстохове. Оттуда был направлен в лагерь Треблинка вместе с семьей (мать, жена и сын 9 мес[яцев]). В лагерь прибыли 2 октября 1942 года. Лагерь для истребления евреев был построен в июле 1942 года[686]. Он имел план (см. приложение)[687]. В течение 13 месяцев ежедневно убивали людей по 15–18 тысяч[688]. Около 2 месяцев эшелонов поступало меньше: 1–2 или вовсе не было. Думаю, что всего уничтожено людей до 3 миллионов.
При сжигании пепла оставалось мало. Он улетал вместе с дымом. Остаток пепла накапливался в яме (в печи), он перемешивался с землей в той же яме. Пепел не вывозили[689]. Комендант лагеря приказывал петь песни. Песни пели на немецком языке (см. приложение песни).
В лагере можно найти трупы. Когда я бежал из лагеря, мне поляки говорили, что дым и смрад были видны и слышны за 20 км. В лагере были крик и плач. Дети спрашивали взрослых: «Нас будут стрелять, жечь?». Иногда дети уговаривали матерей: «Не плачь, мама, русские отомстят за нашу кровь».
Показания дал Кон Станислав.
17 августа 1944 г
Верно: майор /подпись/
2.5. Протокол допроса Гени Марчинякувны о строительстве и функционировании лагеря смерти Треблинка. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.
Г[ород] Коссув 1944 года сентября 21 дня.
Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенан]т юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:
Марчинякувна Геня, 1925 года рождения, уроженка г[орода] Ракожвица Вольщинского повята[690] Познаньского воеводства, полька, жительница колонии Грабня – г[ород] Коссув.
Будучи предупреждена об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний, сообщила следующее:
Вопрос: Каким образом вы поступили на работу в Треблинский[691] лагерь?
Ответ: В январе месяце 1942 года в связи с заболеванием моей знакомой Розы Шлайновой, работающей в качестве уборщицы в жандармерии, я временно заняла ее место и проработала в жандармерии в течении двух месяцев – до момента ее выздоровления. Примерно в марте месяце я ушла с этой работы. По существующему тогда порядку наниматель рабочей силы при увольнении кого-либо из работников обязан был сообщить об этом бирже труда. Так было и со мной. Жандармерия соответствующим образом уведомила о моем увольнении биржу труда. Последняя зарегистрировала меня как безработную. В последних числах мая месяца 1942 года меня как-то в дом знакомой Каляты позвала подруга Зося Митовская.
Когда я зашла в квартиру Каляты, там в это время уже были Митовская, Калята и оберштурмфюрер из войск СС, как я впоследствии узнала, немец по фамилии Ламперт[692], по имени Эрвин.
Зося Митовская, зная о том, что я безработная, в присутствии Ламперта предложила поехать вместе с ней на работу в Треблинку.
В наш разговор вмешался Ламперт. Он сказал мне тогда, что ему для работы в качестве поварих в Треблинке нужны две женщины. Зарплата, как мы у него узнали, была 250 злотых в месяц. Единственное, что он нам сказал, – это было то, что предстоит ехать на станцию Треблинка и размер оплаты 350 злотых в месяц. В отношении лагеря им не было произнесено ни единого слова. Мы с Митовской дали свое согласие.
Я должна совершенно откровенно признаться, что я не была особенно разборчива при выборе места работы по той простой причине, что мне следовало побыстрее устроиться вблизи от Коссува, так как в ином случае, бесспорно, была бы отправлена в Германию. Тем более что однажды меня биржа тогда намеревалась услать в Германию, но на тот раз удалось избежать этой участи. На следующий день после моей первой встречи с Лампертом он приехал на машине в Коссув и увез меня в Треблинку. Это было 28 мая 1942 г[ода]. На машине мы выехали в лес в 3-х километрах от деревни Вулька-Окронглик. В то время в лесу стоял один небольшой барак. Второй, значительно больших размеров, строили. Строительством барака и рубкой леса было занято к моменту моего приезда примерно 50 поляков и 150 евреев. На третий день из Венгрува привезли еще 150 евреев. И тогда началось поспешное строительство забора из колючей проволоки. Только с тех пор мне стало известно, что я нахожусь на территории лагеря. Причем следует заметить, что немцы по этому поводу мне ничего не говорили. Узнала я о создании лагеря от одного еврея, который сказал мне, что в этот лагерь будут свозить людей для различных работ.
Впоследствии этот лагерь № 2 стал своеобразным комбинатом смерти.
Приблизительно в двух-трех километрах от этого лагеря был расположен лагерь № 1, куда свозили главным образом польское население. О том лагере я ничего совершенно сказать не могу потому, что допуск в тот лагерь я не имела.
В одном, как я уже показывала, небольшого размера бараке были кухня и столовая для немцев, канцелярия лагеря и две жилые комнаты. В одной жил комендант, в другой – я с Митовской. При бараке, кроме этого, была пристройка, в которой жили пять немцев из персонала лагеря. Остальные немцы, а всего их было человек 25, днем находились на территории этого лагеря, а к вечеру спать уходили в лагерь № 1. Так было первую неделю моего пребывания в лагере. Затем построили еще два больших барака и сарай с песчаным полом. В одном бараке жили немцы, в другом – украинцы-надзиратели. Все же рабочие-евреи спали в сарае, прямо на песке, потому что пола фактически никакого не было. 50 поляков-рабочих на ночь отпускали по домам. Все они были жителями ближайших деревень. Строительство лагеря длилось два месяца. В основном на строительстве были заняты евреи. Кроме тех трехсот евреев, о которых я уже говорила, за эти два месяца на автомашинах в лагерь привезли до трехсот евреев – жителей Варшавы и Венгрува. Всех их использовали на различных строительных работах в лагере. Первый из двух месяцев строительного периода общее руководство строительством осуществляли двое немцев, одетых в гражданской одежде. Затем, побыв месяц, они уехали, и руководство строительством лагеря перешло к оберштурмфюреру Эрвину Ламперту.
Лагерь отстраивался в такой последовательности. После того, как закончили строительство первой, если можно так выразиться, очереди лагеря – барак для столовой и канцелярии, барак для немцев, барак для украинцев-вахманов, продуктовый склад и сарай для рабочих-евреев, вся эта часть лагеря стала поспешно обноситься оградой из колючей проволоки высотой до 3-х метров. Причем пустая сеть проволоки имела значительные вплетения из сосновых веток. Забор при этом условии представлял из себя внешне сплошной растительный покров. Так что издалека нельзя было даже разглядеть самой проволоки. Кроме того, ель вплеталась в такой степени густо, что абсолютно ничего не было видно, что делается по другую сторону ограды. Однажды, до того, как забор был окончательно установлен, я видела, как в другой части лагеря, где впоследствии и происходило истребление огромной массы еврейского населения, строили несколько бараков. Помню, один из поляков, занятых на строительстве лагеря, говорил мне о том, что в лагере строится большой каменный дом, комнаты которого будут обиты красным сукном. О назначении этого здания он мне ничего не сказал. К лагерю была проведена ветка железной дороги. Она проходила за оградой вдоль первой части лагеря, в которой был размещен персонал лагеря, и входила в другую, главную часть территории лагеря. Никаких других подробностей о сооружениях, возведенных на территории лагеря, я не знаю. Все, что там строилось, все, что происходило, – все это немцы и вахманы-украинцы держали от нас в большом секрете. Ни единого раза на том участке лагеря, куда затем поступали значительные массы людей, мне быть не удалось.
Теперь о режиме строительных рабочих-евреев в период строительства лагеря.
Все они, а их было до 300 человек, спали в бараке на голой земле, вставали на работу в 5 часов утра. Работа продолжалась до 12 часов дня, затем после получасового перерыва – до 6–7 часов вечера.
За весь день изнурительной работы они ежедневно получали утром одну всего чашку кофе без молока, на обед – суп, представлявший из себя неочищенную картошку, сваренную в воде, и вечером то, что оставалось от обеда. На день получали до 200 граммов хлеба. Изголодавшиеся после изнурительной, тяжелой работы люди, пользуясь силой, отталкивали друг друга и, как обезумевшие, врывались в столовую, желая получить порцию получше. Тут же комендант и другие подходившие туда к этому времени немцы избивали рабочих-евреев всем тем, что попадалось под руки. Мне припоминается один случай, когда комендант с целью «наведения порядка», как у них всегда привыкли объяснять свои издевательства, схватил больших размеров лежавшую возле кухни доску и с такой силой избивал ею евреев, толпившихся у кухни в ожидании обеда, что доска разлетелась на кусочки.
Один еврей из Венгрува, фамилии его не знаю, мальчик лет 17, брюнет с явными следами истощения, не выдержал этих побоев и упал без сознания. Комендант, фамилии его не запомнила, потому что он был в лагере только в течении двух строительных месяцев – июнь – июль[693], стоял возле него до тех пор, пока он пришел в сознание. И при всех в знак «наказания», обессиленному, он приказал ему спускаться в колодец за опущенным туда кем-то ведром. Юноша спустился в колодец и оборвался. С трудом его оттуда вынули и как «провинившегося» по приказанию коменданта его отвели в лес и там расстреляли. Непосильный труд, голод, избиения, самые дикие оскорбления, постоянные расстрелы истощенных и непригодных к труду людей – таков режим, такова обстановка работы рабочих-евреев при строительстве лагеря. Немцы чем только могли на каждом шагу оскорбляли национальное чувство евреев.
Без каких-либо причин били их дубинками. В качестве дубинок они использовали любой твердый предмет, чаще сосновые палки. Широко применяли кожаные кнуты. Кнут был неотменным[694] атрибутом каждого немца. Всех же тех, которые теряли в лагере последние силы и были лишены возможности продолжать работу, немцы расстреливали. В конце июня месяца 1942 года я сама видела, как немцы увели в лес на расстрел около 100 потерявших трудоспособность евреев. Эту группу евреев сопровождали из лагеря до 20 немцев и украинцев-вахманов. Все они были вооружены карабинами. У каждого еврея в руках было по лопате. Через час примерно из леса нам послышалось три залпа. Спустя час после этого из леса вернулись немцы и украинцы. Они несли на себе лопаты. Ни один еврей не возвратился.
К концу июля месяца по всему было видно, что строительство основного участка лагеря было завершено. Весь лагерь был обнесен забором из колючей проволоки с вплетенными в нее ветками сосны.
Железнодорожная ветка подведена к территории самого лагеря. С окончанием строительства лагеря произошла смена коменданта: на должность коменданта лагеря прибыл доктор Франц Эберт (Ebert). Вместе с ним приехали для работы в лагере штабшарфюрер[695] Стади[696] (Stady) – заместитель коменданта, старший в канцелярии унтерштурмфюрер Мецинк (Mecink)[697], унтерштурмфюрер Шмидт[698] – шофер. Несколько позже, примерно через месяц, прибыли Франц Курт в должности помощника начальника лагеря или, что то же самое, коменданта, обершарфюрер Зепп Пост (Sepp Post) и унтерштурмфюрер Минцбергер Август[699] (Minstberger August). С конца июля месяца в лагерь стали поступать непрерывной вереницей эшелоны с еврейским населением. Поезда следовали вдоль ограды у того участка лагеря, где размещался служебный персонал, и заезжали на основную территорию лагеря. Что было там, я не видела. Однако хорошо было видно, как почти каждый час к лагерю подходил поезд из 10–15 вагонов, полностью набитых евреями. Вагоны были закрыты. Для поступления воздуха оставались небольшие окна, из-за железных плетей которых высматривали обезумевшие лица.
Из вагонов доносились страшные несмолкаемые крики. По жестам этих людей можно было понять, что они спрашивали, какая смерть их ожидала: расстрел или повешение.
Мне рассказывала впоследствии одна еврейская женщина из Варшавы по имени Чеся, что из Варшавы до лагеря эшелон шел трое суток. В каждом вагоне было около 250 человек[700]. Не только прилечь, но и присесть не было никакой возможности. Воды трое суток им ни разу не давали. Оправлялись там, в вагоне. Дети умирали. Одного умершего ребенка пришлось после особого разрешения немцев выбросить на ходу из вагона. Чеся дошла из-за отсутствия воды до такого состояния исступления, что перегрызла сама кровеносный сосуд и пила свою кровь. Как я уже показывала, первый месяц эшелоны по 10–15 вагонов шли бесконечным потоком, сменяя друг друга через каждый час. Последующее время эшелоны приходили регулярно, однако значительно реже – 2–3 в сутки.
В лагерь свозили еврейское население с различных стран оккупированной Европы. Мне самой приходилось в лагере встречаться с евреями из территории собственно Германии, а также из Болгарии, Чехословакии, Польши, Австрии, России, Греции, Бельгии. Важно заметить, что в лагерь привозили значительное количество интеллигентов-евреев. В лагере, например, содержался знаменитый в Польше композитор Гольд Фок. Мне лично совершенно случайно пришлось беседовать с профессором из Вены. Из разговоров самих евреев стало известно, что из них часть привезена из Болгарии, часть из Бельгии, часть из России – оккупированной тогда ее части. Через некоторое время после того, как начал функционировать лагерь, мне стало ясным его назначение как своеобразной фабрики массового истребления еврейского населения всей оккупированной Европы. Ежедневно в течении целого года моего пребывания в лагерь приходило по 2–3–4 эшелона с вагонами, до отказа набитыми евреями. Привозили их целыми семьями. Среди них были мужчины и женщины, дети и старики. Из лагеря не выходил никто. Над лагерем все время держался трупный запах и запах горящего человеческого мяса. Клубы дыма почти ежедневно заволакивали небо. В районе лагеря почти не было доступа свежего воздуха. Трупный смрад день и ночь отравлял воздух. Ясно было каждому, что на этих кострах сжигали людей. Я не была на главной территории лагеря, где происходило это массовое уничтожение сотен тысяч людей. Но из рассказов отдельных евреев, которых на время оставляли на различные работы, я узнала об этой страшной, дикой картине человекоистребления. Две девушки из Варшавы по имени Поля и Броня рассказали мне следующее: как только эшелон остановился на территории лагеря, вагоны были немедленно открыты и всем предложили стать в строй. Им было объявлено, что все личные вещи, в том числе деньги и золото, нужно сдать на хранение. Оставить при себе одно полотенце и подготовиться к бане. Все евреи выполнили это приказание и образовали длинную очередь в баню. Некоторых молодых красивых девушек немцы из этого строя выбрали и увели на ту часть лагеря, где были размещены службы персонала лагеря. В число этих «избранных» попали и они. Когда же они спросили у немца, почему с ними не взяли их мать, немец ответил, что она после бани вернется. С тех пор своей матери девушки не видели. В декабре месяце 1942 года я заболела и в течении двух месяцев отсутствовала в лагере. И когда вернулась, сразу же бросилось в глаза значительное расширение площади, занимаемой лагерем.
Не говоря уже о том, что каждый из многих тысяч людей, попадавших в лагерь, через определенный, а чаще всего – незначительный, промежуток времени лишался жизни, то ограниченное время, которое ему удавалось прожить, он подвергался целой системе самых диких издевательств. Начиналось это с того, что немцы в момент поступления каждой партии, не гнушаясь ничего, грабили евреев, отбирая под различными предлогами все их личные вещи, деньги и золотые изделия. Затем те, кто сразу же попадал в эту дьявольскую машину смерти, терпели самые утонченные издевательства.
Окно из уборной той части лагеря, где находилась я, выходит непосредственно к той части лагеря, где были размещены бараки для евреев. Это было как-то весной 1943 года. В уборной со стороны этих бараков мне послышались крик и стоны. Посмотрев в окошко, я увидела следующее: унтерштурмфюрер Пост и два украинца били палками и кнутами одного средних лет еврея. Последний лежал на деревянной кушетке и после каждого удара издавал крик и стон. Пост и украинцы неумолимо, свирепо били его по всему телу, по голове, лицу. Из рта, носа и ушей пошла кровь. Это нисколько не остановило экзекутеров. Они били его до тех пор, пока он не скончался.
Комендант лагеря доктор Эберт не раз на моих глазах избивал евреев кнутом. Он частенько выпивал, и тогда излюбленным его зрелищем были под силой оружия танцы молодых евреек. При этом он расходился каким-то страшным смехом, оскорбляюще покрикивал на них и производил бесцельные выстрелы из пистолета. Заместитель коменданта Стади имел свой, им самим выработанный порядок методического избиения. Всех в чем-либо «провинившихся» за день он вечером вызывал к себе и вместе с другими немцами избивал евреев плетями. Об этом мне говорили неоднократно евреи из чисто рабочей команды. Франц Курт прибыл в лагерь примерно в сентябре или октябре месяце 1942 года. Все время он замещал при отъ ездах коменданта, не имея притом офицерского звания. К весне 1943 года он выслужился до офицерского звания и в мае месяце получил должность коменданта[701]. Курт отличался своей свирепостью. Его комната была расположена в том же бараке, где жила и я. Часто он приводил евреев в свою комнату и избивал их. Причем всегда он любил ходить с бульдогом. Эта собака была им особым образом выдрессирована: стоило ему начать бить кого-либо из евреев, собака тотчас же бросалась на жертву и кусала ее. Нередко доносились стоны и крики из комнаты Курта. Вот все, что я могла рассказать о них – немцах, стоявших во главе лагеря. Нужно, однако, учесть, что я не имела доступа на ту часть лагеря, где происходила главная профессиональная деятельность немцев – умертвление тысяч людей. Все служившие в лагере немцы принадлежали к войскам СС. Неоднократно в лагерь приезжали представители высшего фашистского начальства. Летом 1943 года приезжал какой-то генерал, как говорили, из Люблина. Из Берлина каждые две недели кто-либо приезжал и уезжал, забирали каждый раз большой железный ящик. Мне представляется, что содержимым было ничто иное как золото.
3 августа 1943 года[702] содержащиеся в лагере евреи подняли бунт. В 4 часа дня, находясь в кухне, я услышала стрельбу, которая доносилась из территории основного участка лагеря. Беспорядочная стрельба становилась все сильнее. В лагере началось смятение. С украинцами я выбежала из барака и устремилась к выходу, но вахманы преградили мне путь. На моих глазах некоторым евреям все же удалось бежать. Немцы и вахманы жесточайше расстреливали всех находящихся в то время в лагере евреев. Раненных несмертельно вахманы добивали ударом топора по голове. Таким образом, это то, что я смогла заметить, было убито не менее 5 евреев. Бунт был подавлен. Большая часть евреев расстреляна. Остальные увезены в Люблинский лагерь[703]. Следует заметить, что сразу же после бунта в августе месяце я была уволена с работы в лагере. Последняя же партия евреев в Люблин была отправлена в ноябре месяце. Поэтому что произошло после моего ухода из лагеря, сказать ничего не могу.
Вопрос: Какой разговор вы имели и какую подпись вы давали при поступлении на работу в лагерь?
Ответ: В конце июня месяца или в начале июля 1942 года, то есть после месячного проживания в Треблинском лагере № 2, я была вызвана в канцелярию лагеря унтершарфюрером Мецинком. В помещении канцелярии к моему приходу были комендант доктор Эберт, штабшарфюрер Стади, Мецинк и Зося Митовская. Как только я зашла, меня позвала к себе Митовская и сказала о том, что мне следует подписать обязательство о сохранении тайны. Я попросила Митовскую зачесть мне текст обязательства, которое было напечатано. Она свободно владела немецким языком и зачла мне текст обязательства. Из буквального содержания я брала на себя обязательства сохранять тайну всего того, что я видела, или того, что я знала о лагере. Стоявшие там Эберт, Мецинк и Стади устно повторили предупреждение о сохранении тайны и об ответственности в случае ее разглашения своей жизнью. Я дала такую подписку.
Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.
Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] лей[тенант] юс[тиции] /подпись/
2.6. Протокол допроса местного жителя Юзефа Сопило о строительстве лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 26 сентября 1944 г.
26 сентября 1944 г[ода] военный следователь Военной прокуратуры 65-й армии гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля жителя г[орода] Венгрув Соколувского повята Варшавского воеводства Сопило Юзеф Стебастьянович 1911 г[ода] рождения, уроженец Венгрува, шофер, образование 7 классов.
Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
До 4 апреля 1942 г[ода] я работал шофером пассажирского автобуса на трассе Соколув – Варшава. За то, что я раз опоздал на работу на 15 минут, хозяин-немец отправил меня на работу в Треблинский лагерь сроком на 3 месяца. Привезли меня в рабочий лагерь, где я пробыл 4 дня, где грузил песок и ездил на строительство дороги в Малкинию. После этого узна ли, что я шофер, меня перевели в гараж мыть машины. Перед этим же комендант лагеря, фамилию не знаю, приказал меня связать и на глазах у всех рабочих избили меня палками, дали 50 ударов за то, что я скрыл, что я шофер. Числа 10 апреля 1942 г[ода] пришел немец и объявил, что пришел приказ: в течении 14 дней построить лагерь с бараками, огородить его проволокой, построить фундаменты и провести к этому лагерю железнодорожную ветку. И после этого приказа мы приступили к постройке лагеря. В первый день был заготовлен лес, вкопаны столбы и территория будущего лагеря была обнесена колючей проволокой. В течении девяти дней мы построили жел[езно]дор[орожную] ветку. Около нее слева построили два больших фундамента для зданий. Между ними вырыли колодец. Все это тоже обнесли забором из колючей проволоки и замаскировали ее ветками. К востоку от этих фундаментов метров в 70–80 были построены два фундамента различной величины. Позднее от одного барака, вернее, фундамента, что были у ж[елезно]д[орожной] ветки, к тем фундаментам была проложена дорожка, огорожена колючей проволокой и загорожена ветками. Числа 20 апреля 1942 г[ода] к этим двум площадкам подошло 7 автомашин с прицепами, на которых привезли два мотора, трубы и около 10 бутылей с какой-то белой жидкостью. Бутыли были около 1 м 70 см высотой и в диаметре см 70. Бутыли были запечатаны, и на пробке было написано по-немецки «achtung…» – «внимание», что дальше было написано, видно не было, так как все бутылки были закрыты брезентами. Моторы были высотой около метра и закрыты брезентом. Моторы сгрузили на меньший фундамент, а трубы и бутыли сгрузили на больший фундамент. На следующий день к этому месту стали возить кирпич. На постройке в это время работало около 600 поляков и около 350 евреев. Когда фундаменты были построены, всех поляков отправили в рабочий лагерь, а производить дальнейшую стройку оставили евреев. Перед этим на наших глазах выстроили всех евреев, которые с нами работали, отобрали около 80 человек слабых и непригодных к работе, отвели их к лесу и всех расстреляли. Одновременно расстреляли 6 поляков, которые строили около железнодорожной ветки правый фундамент. За что их расстреляли, мне не известно. Что затем было построено на этих фундаментах, мне не известно, так как никого поляков близко к этому лагерю уже не пускали. В последний день моего пребывания в строящемся лагере в лагерь прибыла автомашина, крытая брезентом. К машине близко никого не пустили, но от нее шел запах хлора. Эту машину поставили в лагере, а утром отвели к фундаментам, где были моторы, но нас в это время отправили в рабочий лагерь, где я был около 7 дней, затем заболел, и меня из лагеря выпустили.
Условия работы поляков на строительстве лагеря были ужасные. Работа была очень тяжелая, а кормили очень плохо. Избивали плетьми и палками ужасно. Если поляк заболевал, то его бросали на землю за уборной, и никто к нему не смел подходить. Где эти больные, как правило, и умирали, так как пищи им никакой не давали. 3 мая 1943 г[ода] откуда-то привезли три автомашины поляков, около 120 человек. Руки у всех были связаны. Всех их отвезли к лесу и там зверски убили и бросили в ямы. Трупы их я видел сам. Били какими-то тупыми орудиями.
Больше показать ничего не могу.
Протокол с моих слов записан правильно /подпись/.
Допросил военный следователь гв[ардии] ст[арший] л[ейтена]нт юстиции /подпись/
2.7. Протокол допроса Абрама Гольдфарба, работавшего в команде по переноске трупов из газовых камер Треблинки. Деревня Косув-Ляцки, 21 сентября 1944 г.
Город Коссув 1944 года сентября 21 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й армии ст[арший] лейт[енант] юстиции Юровский допросил ниже поименованного в качестве свидетеля, который показал:
Гольдфарб Абрам Исаакович, 1909 года рождения, уроженец г[орода] Щучин[704] Щучинского повята Белостокского воеводства, житель города Щучин, еврей, сапожник.
Будучи предупрежденным об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний, сообщил следующее:
Моим постоянным местом жительства был город Щучин Белостокского воеводства.
7 сентября 1939 года немецкие войска оккупировали мой повят, а 9 сентября я был отправлен в лагерь военнопленных – д[еревня] Герпен Велевского уезда Восточной Пруссии. Там я пробыл до ноября месяца 1940 года, когда был переведен в Бела-Подлясский лагерь для гражданского еврейского населения.
Пробыл в этом лагере я всего две недели и по болезни был освобожден из заключения. В связи с тем, что к семье пробраться я не смог, остался проживать в гор[оде] Мензижец-Подляски[705] до 17 августа 1942 года. 17 августа в ночь на 18 меня разбудила беспорядочная ружейная и пулеметная стрельба на улицах. Это продолжалось до утра. Я находился в полном неведении о том, что происходит в городе. Утром рано бежали мальчики со двора и сообщили, немцы выселяют еврейское население из города. Множество различных толков ходило, одни говорили, что увезут на Украину, другие – вглубь Польши и т. д. В 7 часов утра ко мне в квартиру зашел полицейский, по национальности украинец, и приказал захватить с собой необходимые вещи и отправиться на городскую площадь.
На площади к кому времени, когда я пришел, собралось уже тысяч 18 евреев. Немцы отобрали из всей этой массы 4 тысячи специалистов, разрешили им остаться в городе, а нас, всех остальных, повели к вокзальной площади. В эшелон, когда мы сели, многих не досчитались. На городской площади, а также по пути к вокзалу за малейшее проявление усталости, физического недомогания немецкие жандармы расстреливали. Таким образом было расстреляно до 300 человек, преимущественно стариков. На Люблинской улице мы были свидетелями того, как немцы выбросили из окна второго этажа маленького грудного ребенка. По бежавшим к ребенку родителям немецкие жандармы открыли стрельбу. До самого момента погрузки в эшелон жандармы, а их было с полицейскими-украинцами до 400, всю дорогу по любому, самому незначительному поводу избивали шедших в колонне людей кнутами. 18 августа подали эшелон, состоявший примерно из 80 вагонов. Вагоны набили людьми до пределов. Достаточно сказать, что в моем вагоне находилось 215 человек. Не только лежать при этих условиях, даже присесть не было никакой возможности. Двери, как только мы погрузились в вагон, немедленно с внешней стороны закрыли. Воздух поступал только через восемь маленьких окошек, приспособленных, собственно, для птиц. Из г[орода] Мензижец мы выехали 18 августа в 11 часов дня. На станцию Треблинка[706] прибыли 19 августа в 5 часов утра. Все это время вынуждены были простоять. Пищи и воды не только не давали, но, более того, расстрелом на месте пресекали всякую попытку получить воду, и все оправлялись в том же вагоне. В нашем вагоне был такой случай. На станции Малкиня мальчик 7 лет вылез из окошка вагона. Ему удалось раз принести воду, при попытке вторично отправиться за водой немецкий жандарм застрелил его. Это не единственный случай. Много трупов можно было видеть на железнодорожном полотне.
На бесконечные вопросы о своей судьбе мы получали ответы сопровождавших нас немцев о том, что везут нас на Украину, где выделен для евреев отдельный совершенно город. Так нам говорили в Медзижец, так говорили на станции Малкиня. От станции Малкиня шла отдельная железнодорожная ветка в Треблинский лагерь. Подъезжая к лагерю, мы заметили забор из дерева высокий в 2–3 метра. На деревянной ограде была укреплена в три ряда проволока в плоскости, находящейся под некоторым углом к забору. Сразу же начал сказываться дьявольский план немцев на умерщвление лиц еврейской национальности. Со станции Малкиня наш транспорт состоял уже не из 80 вагонов, а из 20. Остальные 60 временно, до разгрузки первых 20 вагонов, были оставлены на станции Малкиня. И когда на станции лагерь Треблинка были открыты двери вагонов, оказалось, что в 9 вагонах по 50–100 человек умерли в пути. В остальных 11 вагонах от удушения умерли почти все[707]. Многие, правда, трупы имели следы огнестрельных ранений – это работа жандармов в пути. В нашем, например, вагоне по той причине, что было 8 окошек (вагон был приспособлен для перевозки птиц), смертность в пути сравнительно незначительная – 15 человек, и все от удушья.
Важно заметить, что множество трупов со следами огнестрельных ранений на тех частях тела, где локализировались раны, имели особенную вспухлость и почернели. В одном из вагонов остался один только живой человек – Лейб Чарный из Медзижец. С трудом удалось его привести в чувство. Он рассказал, что после обстрела вагона жандармерией погибли не только те, что получили какие-либо ранения, гибли и все остальные. Он говорил, что это губительное действие возымели отравляющие газы, которыми были начинены пули. А стоило этой пуле попасть в тело человека, она вызывала опухлость зараженного участка тела и его почернение.
Всем было предложено выйти на перрон. По перрону ходили евреи, прибывшие до нас. Тут же сбоку лежало множество трупов. Я затрудняюсь определить их количество, но одно могу сказать, нас поразила вся эта картина.
Женщин, детей, стариков от нас отделили и куда-то увели. Больше мы их не видели. Мужчин помоложе присоединили к группе евреев, работавших в лагере к моменту нашего приезда, и всем нам дали задание вытаскивать трупы из вагонов на перрон. С перрона грузили их на подводы, которыми отвозили в поле. Там в это время работал экскаватор, который вырывал три огромные ямы. Немцы, наблюдавшие за нашей работой, с различных сторон, как бы шутя, вели периодический огонь по работавшим. После этой страшной «забавы» немцев и вахманов-украинцев из 120 евреев, работавших на перроне, к вечеру осталось <нрзб> 40. На следующий день мы сносили трупы в ямы. Вместе со мной этой процедурой переноски трупов был занят Яков[708] Верник, впоследствии автор брошюры «Год в Треблинке». Четыре дня продолжалась эта работа по переноске трупов из разных мест в ямы. По окончании этой работы ночью в поле собрали на поверку всех евреев, содержащихся в лагере. В данном случае речь идет исключительно о мужчинах, потому что все остальные были в первый же день уведены в баню и больше оттуда не возвращались. 980 человек были собраны на <нрзб>. Почти все были мужчины. Исключение составляли 25 молодых девушек, отобранных немцами. Из общего количества 980 человек отделили группу в количестве 80 различных специалистов, затем шарфюрер Макс Миллер[709] обратился ко всем с вопросом, кто владеет немецким языком. Откликнулось 40 человек. Все они в ту же ночь были подведены к ямам и расстреляны. Остальным давали различные задания, в числе прочих значительная группа была занята сортировкой личных вещей, отобранных у евреев, прибывших в лагерь.
Макс Миллер, обращаясь к собравшимся евреям, постоянно призывал последних отдать на хранение все свои личные вещи, деньги и золото под тем предлогом, что им, обладателям этих ценностей, принадлежит богатое будущее[710].
Через неделю после моего прибытия в лагерь я в составе 32 заключенных был направлен на строительство здания с кабинами, в которых впоследствии умерщвляли людей. Уже к моменту моего прибытия в лагерь имелось здание, в котором было три кабины для умерщвления людей. Здание это было расположено в лесу на расстоянии 200 метров от перрона станции Треблинка. Подход к зданию был огражден забором из колючей проволоки, в который для маскировки были вплетены сосновые ветки. Само по себе здание представляло обыкновенное одноэтажное кирпичное строение с железной крышей. Поднимаясь по входной лестнице, вы попадали прежде всего в пристройку деревянную, напоминающую коридор. Как входная дверь в здание, так и три железных двери, ведущие из этой пристройки в три камеры этого дома, герметически закрывались. Каждая из трех камер имела такие три измерения: длина – 5, ширина – 4, высота – 2 метра. Пол и стены уложены из кафеля, потолок цементный.
В каждой камере одно отверстие проделано в потолке. Причем прикрыто оно сеткой. Из стены в камеру выходит труба со своеобразным раструбом с сетчатым дном. Раструб смонтирован почти у самой стены. Стена в этом месте имеет значительное загрязнение копотью. Напротив входной двери имеется также герметически закрывающаяся выходная дверь. Все три двери этих камер открываются в сторону установленной у самого дома цементной рампы. Таково статическое краткое описание этого здания. В связи с тем, что в средних числах сентября месяца как-то ночью я с группой заключенных получил задание выносить из этого здания трупы умерщвленных людей, я могу кое-что сказать о методе этого умерщвления. Каждая из этих камер была исключительно плотно загромождена трупами. Как в самих камерах, так и от трупов отдавало запахом отработанных газов от горючей смеси. Из носоглотки у большей части были заметны следы обильных кровавых выделений. Первое время к зданию была проведена узкоколейка, по которой мы возили трупы на вагонетках к ямам. К вопросу об устройстве здания и механики истребления людей чрезвычайно важно дополнить, что в пристройке к зданию был установлен обыкновенный тракторный двигатель, который приводили в движение в двух случаях: в то время, когда камеры заполнялись людьми, и для осветительных целей. Причем от этого генератора одна отводная труба, по которой выходили отработанные газы, была проведена в здание через чердак к каж дой камере и, как я уже показывал, в каждой из камер газы выходили через раструб.
Другая труба от генератора выходила непосредственно на улицу. И это ясно: когда мотор служил в целях умерщвления людей, газы вводились через систему труб в камеры, когда же основной целью было питание электросети, газы выходили непосредственно наружу.
У мотора работало два вахмана[711].
Первый из них Иван, которого в лагере назвали «Иваном Грозным». Это выше среднего роста мужчина, брюнет, лет 27-28. Имя Грозный, которым он был окрещен, досталось ему не случайно. Своей жестокостью он, пожалуй, превзошел многих немцев. Помню один такой случай: я работал тогда по переноске трупов. Иван подозвал к себе одного еврея из нашей группы и на глазах у всех саблей отрезал ему ухо и в виде насмешки вручил отрезанное ухо этому еврею. Через час этот еврей им же был застрелен. Помню и другой эпизод: одного из наших работников он убил ударом металлического прута по голове[712].
Когда я был занят переноской трупов из камер к яме, предстала страшная картина изувеченных людей. Кроме того, что люди отравлялись в этих камерах газами, у многих из них оказались отрезанными уши, носы, другие органы и телеса, у женщин – груди. Так утонченный способ отравления газами дополнялся физическими предсмертными мучениями из-за наносимого им членовредительства.
Второй рабочий Николай, низкого роста, с широкими, как бы сбитыми плечами, шатен, 32 лет. На одной из рук заметная татуировка. Он принимал равное участие в зверствах, чинимых Иваном и приходившими в это здание немцами[713].
Теперь перехожу к строительству нового здания для умерщвления людей, то есть возвращаюсь к тому, с чего начал повесть о старом здании. Новое здание строили в 20 метрах от старого. В постройке здания было занято 120 рабочих-евреев. Руководил строительством немецкий инженер-шарфюрер, фамилии которого не знаю. Длилось строительство с последних чисел августа месяца и было окончено в последних числах ноября 1942 года. Новое здание – «душегубка» отличалось от старого только лишь своим размером. Оно было значительно больше. Это было также одноэтажное кирпичное здание. Никаких деревянных пристроек не было. К зданию подходила дорога, ведущая из лагеря № 1 в наш лагерь № 2. У здания была ограда из колючей проволоки с вплетенными в нее со сновыми ветками. Вход в само здание несколько напоминал религиозное учреждение: сверху на крыше установлен знак Давида – шестиконечная звезда, по бокам своеобразный алтарь.
Все это было украшено цветами. Так что с внешней стороны никто не мог бы догадаться, что это столь заманчивое учреждение – душегубка. Поднимаясь по ступенькам, вы входите в длиннющий коридор, от которого вправо и влево расположено по пять камер, с той только разницей, что с левой стороны рядом с последней камерой маленькая комнатка для мотора.
Камеры соединены с коридором дверями, обитыми ватой и сукном и закрывающимися герметически. На коридор падал свет с окон, проделанных в самой крыше. Каждая из камер по площади представляла собой квадрат: 6 кв. метров, высотой 2 метра[714]. Стены штукатуренные, пол цементный. Освещались камеры из вделанных в крышу окон. В стене из коридора проделано специальное небольшое круглое отверстие-глазок для наблюдения из коридора за тем, что делается в камере. Против входной двери была выходная дверь, но открывалась она не в сторону, а снизу и вверх, и поддерживалась на специальных кронштейнах. У каждой двери рампа цементная, на которой складывали для отправки трупы. Отравление людей происходило таким же образом, как и в первом здании. От мотора трубы, отводящие отработанный газ, были проведены вдоль коридора к камерам. К каждой камере было подведено по одной такой трубе. Для выхода газа из камеры существовало отдельное отверстие в крыше. Правда, когда только начала впервые работать эта душегубка, оказалось, что мотор не может в достаточной мере обеспечить газом снабжение всех 10 камер. Его хватило на первые две.
Тогда в ход пустили на время ремонта мотора другой способ умерщвления, еще более мучительный. К зданию срочно подвезли значительное количество хлорной извести. Определенное количество хлорной извести оставляли в смоченном состоянии в камере, которую герметически закрывали. Этот процесс отравления находящихся в камере людей был несравненно более длительным, тем самым более мучительным. 24 часа людей содержали в камерах, и то некоторые иногда оставались живыми. В связи с тем, что пропускная способность камер вполне отвечала «требованиям», всю зиму истребление людей происходило именно этим достаточно дешевым способом[715]. Мотор пустили в действие с апреля месяца 1943 года. Этот мотор обслуживал немец по имени Томаш и, кроме него, известные уже Иван и Николай.
Таким образом, умерщвление сотен тысяч людей происходило путем их отравления отработанным от двигателя газом. Для этой цели было построено под наблюдением немецких инженеров два специально оборудованных здания.
Все время мне приходилось работать не в отделении, где рабочая команда была занята приемом приходящих эшелонов и сортировкой отбираемой у прибывающих одежды и личных вещей, а во втором, куда люди поступали раздетые в так называемую «баню». Моя основная работа сводилась к переноске трупов из камер в поле к ямам. Первое отделение от второго было отгорожено колючей изгородью, и допуска в первое отделение рабочие второго отделения не имели. Это в такой же мере относилось и к рабочим-евреям 1-го отделения, которые не могли пройти к нам. Я знал, конечно, о том, что еже дневно в лагерь приходило несколько эшелонов с еврейскими семьями. Я знал о том, что их раздевают догола, отбирая все личные вещи, деньги и золото, потому что в камеры они поступали лишенные одежды и без личных вещей. Многие приходили в «баню» с полотенцами, потому что их настойчиво уверяли в том, что после посещения бани они получат все свои вещи и смогут отправиться на Украину. Вначале обстановка была такова, что люди в это начинали верить. Но эта первая стадия их пребывания в лагере относилась к первому отделению, и все подробности, связанные с этим начальным периодом пребывания в лагере, мне не знакомы.
Как я уже показывал, мои функции сводились к тому, чтобы перевозить трупы из «бань» – душегубок в ямы. Переноской и перевозкой трупов было занято 200–300 человек евреев-заключенных лагеря. Часть из нас была занята выносом трупов из камер на рампы. Другие на носилках переносили трупы в поле и складывали их в ямах. Количество умерщвленных в лагерях людей мне трудно определить. Ежедневно умерщвлению подвергалось в среднем по 5 тысяч людей. Были дни, когда прибывали транспорта в одну тысячу людей, были дни, когда их число выходило до 10 и 15 тысяч[716]. Кроме ограниченного количества людей, оставляемых временно для выполнения черновой работы, все остальные в день их прибытия в лагерь умерщвлялись. До февраля месяца в лагере была вырыта 21 яма, куда складывали трупы.
Характерно, что до февраля месяца 1943 года трупы партиями складывали в ямы, посыпали легким слоем земли, сверху обливали раствором хлорной извести для того, чтобы не распространялось трупное зловоние. Но это намерение было тщетным, потому что в ямах было сложено такое огромное количество трупов, что предупредить трупный смрад ничем нельзя было. В феврале месяце начальство лагеря предприняло первую попытку к сожжению трупов. Для этой цели была вырыта специальная яма. На дне ямы на подставках были уложены с некоторыми интервалами рельсы. Под рельсы укладывали дрова, на рельсы набросали немного хвойных ветвей и сверху наваливали человеческие трупы. Сбоку было установлено до 5 мехов для нагнетания воздуха. Дрова обливали бензином, приводили в действие меха и таким образом производили это массовое сожжение.
Однако этот первый опыт не вполне удался. Дело в том, что вырывали для этих печей глубокие ямы и тем самым в значительной степени ограничивали приток воздуха. Меха в этом отношении не удовлетворяли в полной мере. Сгорание трупов при этих условиях происходило длительное время. Из какого-то другого лагеря прибыл шарфюрер и проделал следующий эксперимент. Ту же самую примитивную рельсовую печь он устроил не в яме, а на поверхности земли, на открытом поле. Эффект от этого изменения был исключительный. Не потребовались никакие меха. Приток воздуха оказался вполне достаточным. Он внес еще одно «усовершенствование»: трупы ложил не навалом, несколько реже. В остальном конструкция печи оставалась той же. Таких печей после его отъезда на моих глазах выстроили 5 больших и одну маленькую. Располагали их у ям.
С марта месяца 1943 года до первой половины июля происходило методическое сожжение всех вновь поступавших трупов и трупов, сложенных в 14 больших ямах. В конце июля успели разрыть еще одну яму, трупы из которой были преданы сожжению.
Таким образом, ко дню восстания заключенных 2 августа были сожжены трупы в 15 ямах. 6 ям остались нетронутыми[717].
Для того, чтобы представить себе эту огромную массу умерщ вленных и сожженных людей, достаточно сказать, что в наименьшей яме было не менее 100 тысяч трупов[718].
Вопрос: Кого персонально из немцев, служивших в лагере, вы знаете и что о их преступной деятельности вы можете сказать?
Ответ[719]: Когда я прибыл в лагерь, это было в августе месяце 1942 года, из обслуживающего персонала немцев было 47 и вахманов-украинцев – 150. В течение первых двух месяцев моего пребывания в лагере комендантом был гауптштурмфюрер, мужчина 40 лет, среднего роста, брюнет с лысиной, носил роговые очки[720]. Он был у нас незначительное время, и фамилию его не знаю. Его сменил унтерштурмфюрер доктор Эберт[721], впоследствии получивший чин гауптмана. Его заместителем был шарфюрер Франц Курт, который одновременно с Эбертом получил новый чин унтерштурмфюрера. Эберт редко бывал у нас. Пришел как-то раз и, согревая над костром руки, приговаривал: «Хорошо согреваться от еврейской крови». Сам он никого из нас не бил. Для этой цели он пользовался услугами своих подчиненных. Франц Курт часто приходил на поверку. Он, как правило, появлялся со своим большим псом. Он любил в нашем присутствии, натравливая собаку на кого-либо из нас, покрикивать: «Человек, куси собаку». Человеком он считал в этом случае собаку.
Я помню, как-то однажды он, подходя к нам, отдал команду: «Шапки прочь с головы». Несколько человек, по его мнению, проявили при этом медлительность. Поочередно боксерскими приемами он избил их. Избитым и почти потерявшим сознание людям он приказывал следовать за ним лазарет, где они в тот же день были расстреляны.
В декабре месяце 1942 года, когда выпал первый снег, 7 заключенных бежали из лагеря. Четверо из них были задержаны. Франц Курт вызвал вахмана Ивана и в присутствии стоявших у барака рабочих приказал последнему сделать с ними все что он захочет. Первого убили. Второму Иван вбил гвоздь в голову, третьему отрезал уши. После этого последних двух и четвертого тут же на виду у всех повесили. На одного рабочего, стоявшего у костра, Франц Курт пустил собаку, которая рвала на теле рабочего мясо. Франц, наблюдая за этой картиной, как-то зловеще громко смеялся. Следует сказать, что главные зверства, чинимые немцами над заключенными, происходили на территории 1-го отделения. Поэтому о многом, к сожалению, я не смогу рассказать.
Сжиганием трупов руководил унтершарфюрер Гензе и унтершарфюрер <Лестлер?>. Оба они отвечали за работу печей, в которых сжигали сотни тысяч людей.
В самой душегубке работали шарфюрер Адольф, пожилой человек лет 50–60, доктор по образованию, широкий, плечистый, и второй унтершарфюрер Густав[722], лет 45, высокого роста. Они руководили порядком при поступлении людей в так называемые «бани». При этом они проявляли исключительную жестокость по отношению к беспомощным людям. Особенно хорошо они орудовали кнутами. За время моего пребывания в лагере трижды приезжала комиссия из высших фашистских чиновников. Откуда они приезжали, кто персонально приезжал, мне не известно.
В наш лагерь привозили евреев, как мне известно, из Пруссии, Австрии, Чехословакии, Польши и оккупированной части России. Среди них было значительное количество интеллигенции. Мне не известны имена отдельных лиц, потому что, работая во 2 отделении, я имел соприкосновение не с живыми людьми, а с трупами.
Вопрос: Расскажите о бунте заключенных 2 августа 1943 года.
Ответ: В апреле месяце 1943 года возникла впервые мысль о подготовке восстания заключенных. Время восстания было назначено на май месяц. К маю месяцу удалось похитить с германского склада гранаты. Запалов они найти не смогли. Оружия этого было явно недостаточно. Руководители подготовкой восстания, главным образом, представители из интеллигентской еврейской среды в 1-м отделении, передали нам, чтобы мы были готовы к восстанию. Нам в нужный момент обещали передать кое-какое оружие. Главным оружием борьбы должны были служить лопаты и ножи. Утром 2 августа нас известили из 1-го отделения о том, что восстание назначено на 16 ч. 30 м. В полчетвертого рабочие-евреи 2-го отделения вышли на поле в район расположения ям с песнями. Песни были знаменованиями того, что мы готовы.
Приступили к работе. Вдруг из 1-го отделения послышались выстрелы и взрывы. Услышав это, юноша из Варшавы Мендель Шпигельман палкой ударил вахмана по голове. Тот выпустил из рук оружие. Воспользовавшись этим, Шпигельман выхватил оружие-карабин и передал его нашему проводнику по имени Жело, чешскому еврею. Этот перестрелял трех охранявших бараки вахманов и одного старшего вахмана-разводящего. Наши люди разобрали их винтовки. Некоторые разрушали в это время забор. 285 человек из 2 отделения бежали. Из первого еще более. Я бежал в лес и скрывался в нем до освобождения территории Красной Армией.
Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.
Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенан]т юс[тиции] /подпись/
2.8. Протокол дополнительного допроса Абрама Гольдфарба о работе газовых камер. Стердынь, 26 сентября 1944 г.
1944 года сентября 26 дня военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й армии ст[арший] л[ейтенан]т юстиции Юровский допросил ниженаименованного в качестве свидетеля, который показал:
Гольдфарб Абрам Исаакович
(данные известны)
В дополнение к данным мной показаниям сообщаю.
В душегубке – 3-камерном здании для умерщвления людей еврейской национальности – работал обыкновенный тракторный мотор. Фирма мотора мне не известна.
В качестве горючего использовали так называемую ропу[723] – жидкость темного цвета, несколько тягучую.
Около этого здания и отдельно под специальным укрытием всегда можно было видеть множество железных бочек с этим горючим[724].
Больше добавить ничего не могу. Записано верно и мне прочитано /подпись/.
Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] ст[арший] л[ейтенан]т юс[тиции] /подпись/
ГАРФ. Ф. 7445. Оп. 2. Д. 134. Л. 38.
2.9. Протокол допроса Танхема Гринберга о функционировании лагеря смерти Треблинка и подготовке восстания 2 августа 1943 г. [Местечко Блоне] 21 сентября 1944 г.
21 сентября 1944 г[ода] военный следователь военной прокуратуры 65-й армии, гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля:
1. Фамилия. Имя. Отчество: Гринберг Танхем Хаскелевич
2. Год рождения: 1909 г[ода]
3. Место рождения: м[естечко] Блоня Блонского повята Варшавского воеводства
4. Национальность: еврей
5. Соц[иальное] положение: ремесленник, сапожник
6. Образование: 7 классов
7. Место жительства: м[естечко] Блоня, Блонский повят Допрос производился через переводчика с еврейского на польский язык. Переводчик житель г[орода] Варшава Шейнберг Вольф
Об ответственности за ложный перевод по ст. 25 УК предупрежден /подпись/.
Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 25 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
До февраля 1941 года я проживал в местечке Блоня[725]. В начале 1941 г[ода] немцы всех евреев стали вывозить в Варшаву, где для них был отведен специальный район Варшавы, отгороженный и изолированный от остальной части города. 7 февраля 1941 года меня вместе с другими евреями м[естечка] Блоня привезли в Варшаву, где и поселили в районе, отведенном для евреев, который называли «гетто». Условия жизни в этом «гетто» были ужасные: работать заставляли очень много, а есть ничего не давали. Так, например, за целый день работы на фабрике немца Шульца давали всего 50 гр[аммов] хлеба. На фабрике делали обувь, одежду для войска. Среди евреев был ужасный голод, от чего ежедневно умирали десятки людей, и я ежедневно, идя на работу, видел около домов много трупов умерших от голода евреев. Днем трупы убирались. И это было ежедневно. Всего в Варшаве в «гетто» жило свыше 600 тысяч евреев из разных районов Польши. В конце июля месяца 1942 г[ода] нам объявили, что всех евреев будут переселять на Украину, где они будут иметь работу и хорошо жить. И после этого ежедневно из Варшавы стали вывозить евреев. Вывозили ежедневно по 10–15, а иногда и 20 тысяч человек. 4 августа 1942 г[ода] немецкие солдаты оцепили квартал, где жил я, и всем нам сказали, что сегодня нас повезут на Украину, при этом сказали, чтоб мы взяли с собой необходимые вещи, но весом не более 25 кг. После этого всех мужчин, женщин и детей повели к станции, где стали сажать в вагоны. В нашем эшелоне было около 40 вагонов, в каждый вагон загнали до 170 человек мужчин, женщин и детей. Ввиду такого большого количества людей в вагоне невозможно даже было сесть. Люди задыхались от недостатка воздуха и духоты. Из Варшавы мы выехали вечером и ехали всю ночь, и утром прибыли на станцию Треблинка. Во время пути выходить из вагонов не разрешали. Пить никому не давали, и на просьбу дать воды сопровождавшие эшелон вахманы требовали ценности, и люди для того, чтобы иметь глоток воды, не жалели ничего, отдавали деньги, золото и другие ценные вещи, что вахманы брали, но воды за это не давали. В Треблинку мы прибыли утром 5 августа 1942 года. Когда поезд вошел на территорию, огороженную кругом колючей проволокой высотою до 3-х метров, двери вагонов открыли и нам приказали выйти, причем на разгрузку дали всего 5 минут, как только мы вышли из вагонов, охрана, стоявшая около вагонов, стала избивать всех плетьми. Когда все вагоны были разгружены, один немец подал команду всем мужчинам отойти направо на площадку, а женщинам с детьми влево к баракам. Кругом нас стояла охрана «вахманы». После этого приказали всем ремесленникам-специалистам поднять руку, я как сапожник тоже поднял руку, и нас 204 человека из 6 000 человек, прибывших с этим эшелоном, отвели в сторону и дали кушать часть продуктов, отобранных у прибывших людей. Остальным людям приказали раздеться, говоря, что они сейчас пойдут в баню. Вещи все сложили в одну кучу, а деньги и ценные вещи предложили сдать в кассу «на хранение». После этого всех погнали в сторону одного дома, который называли баней, как позднее узнал, в этом доме всех прибывших людей душили газами. Когда прибывших людей погнали в «баню», нас, 204 человека, повели в другую часть лагеря, откуда «баню» видно не было, так как она была огорожена колючей проволокой и кругом замаскирована ветками деревьев, и до нас доносился лишь крик и плач женщин и детей, которых вахманы избивали по пути в «баню». Нас, рабочих, разместили в бараке, где, кроме трехъярусных коек, ничего не было, и спать приходилось на голых досках. На следующий день в 5 часов утра нас разбудили и направили на работу по сортировке вещей, отобранных у прибывших в лагерь людей. На этой работе работало нас от 400 до 600 человек, в зависимости от количества поступавших вещей. Распорядок дня рабочей команды был следующий: вставали мы в 6 часов, мыться нам не давали и гнали в кухню, где выдавали один литр кофе без хлеба. Кофе представляло собой просто подкрашенную грязную воду, затем вели на работу. В 12 часов был перерыв на обед, в это время нам давали литр супа, сваренного из грязной неочищенной картошки, редко давали мясо дохлых лошадей, которых крестьяне окружающих деревень вывозили в поле, этих лошадей затем подбирали и, уже начавших разлагаться, привозили в лагерь и здесь ими кормили нас. Хлеба на обед тоже не давали, так как хлеб давали на ужин. Работа наша заключалась в сортировке вещей и упаковке их. Работа была очень тяжелая, так как эшелоны с людьми прибывали часто и вещей было очень много. Охраняли нас вахманы-украинцы, которые стояли вокруг нас на расстоянии друг от друга около 5 метров. Каждый вахман имел винтовку и плеть. Обращение с рабочими было зверское. Били безо всякой причины, так, например, если человек во время работы устал и разогнул спину, то его сразу же вахманы избивали плетьми, избивали до тех пор, пока человек не терял сознание, а очень часто забивали до смерти. Я помню случай, когда к нам в команду пришел еврей, прибывший вместе с женой в поезде, и когда он отказался работать, узнав, что его жену убьют, то его сразу не убили, а два дня с перерывами били лопатами и превратили его в бесформенную массу. Все это делали на глазах у рабочих.
В другой раз в лагерь прибыл еврей с женой и детьми. Жену и детей направили в «баню» – душегубку, а еврея к нам в рабочую команду. И когда этот еврей узнал, что такое «баня» и что его семья убита, то он каким-то образом спрятанным при себе ножом зарезал одного вахмана: за это его так же два дня избивали, пока он не умер. Одновременно за то, что еврей убил вахмана, из числа рабочей команды было отобрано 150 человек евреев и их тут же убивали их самым зверским способом, запарывали плетьми, убивали ударами лопат по голове и другим частям тела. Далее, в мае 1943 г[ода] [при] выбрасывании плохих вещей в яму[726] туда было выброшено <нрзб> золота, что охрана заметила, тогда собрали на площадь всех рабочих, двух евреев, которые относили к яме вещи, вывели на середину и начали избивать плетьми и лопатами, а затем подвесили их за ноги на столбах, специально врытых на площади для этой цели. Так висели они много времени, а затем СС-овец Митте[727] их пристрелил, Митте отличался особой жестокостью и много людей повесил. Меня самого били плетьми раз 20 и каждый раз давали по 25 ударов плетью. За что били, я и сам не знаю. Несколько раз били за то, что я во время работы, находясь целый день в полусогнутом положении, уставал и расправлял на секунду спину. Ввиду непосильной работы и плохого питания рабочие быстро обессиливали, и как только кто-либо из начальства увидит, что рабочий работает плохо или ему просто не понравится рабочий, то таких заключенных направляли в «лазарет», где никакой помощи не оказывали, а сразу убивали. Чаще всего это делал СС-овец Митте. Ежедневно таким образом уничтожалось до 100–150 человек, таким образом состав рабочей команды ежедневно обновлялся за счет прибывающих новых партий. В команде по сортировке вещей истребленных евреев я пробыл пять месяцев, а затем как сапожник был переведен в сапожную мастерскую, которая находилась в тех же бараках, где жила рабочая команда.
В сапожной мастерской мы изготовляли обувь для германской армии. Материалом для пошивки служила обувь, отобранная у истребленных в лагере евреев, поляков, чехов, цыган и др. Всего в мастерской нас работало 24 сапожника, в день мы изготовляли до 15 пар обуви. Сапожником я работал до августа месяца 1943 г[ода], т. е. до восстания евреев. В результате восстания многие, в том числе и я, из лагеря бежали.
Далее я хочу рассказать о подготовке и проведении восстания в лагере «смерти», или лагере № 2.
Находясь в лагере и несмотря на строгость охраны и почти невозможность побега, у многих была мысль бежать из лагеря и лучше быть убитым при побеге, чем переносить ужасные лишения и со дня на день ожидать мучительной смерти. И постепенно в лагере образовалась группа людей в 6–7 человек, которые и решили выработать план побега, сюда вошли евреи Курлянд[728], Райзман[729], который сейчас живет в городе Венгрув, евреи Мардинс, доктор Рыбак[730] и доктор Райзман[731]. Фамилии других не знаю. Кроме того, организатором был и инженер Галевский. Где находятся остальные люди, кроме Райзмана, я не знаю. Эти люди подготовили план побега. О подготовке же восстания знали почти все рабочие лагеря. Для того, чтобы провести побег, для этого необходимо было оружие. С этой целью мы, работая на сортировке вещей, всякими способами передавали спрятанные нами деньги и ценности врачу лагеря известному Варшавскому профессору Хоронжинскому, который на это купил и передал нам 8 пистолетов. В мае 1943 г[ода] однажды СС-овцы обнаружили у Хоронжинского деньги и стали допытываться, где он эти деньги взял. Так как Хоронжинский не сказал этого и не выдал заговор, то СС-овцы его убили. Подготовка к восстанию длилась около 4 месяцев. Один из заключенных имел доступ к оружейному магазину, подобрал ключ и второго августа, в день, когда было назначено восстание, открыл магазин и там мы взяли около 80 гранат, большинство без запалов, и несколько пистолетов-автоматов. Восстание началось в 15 часов 30 минут по сигналу – выстрелу. Так [как] заранее было распределено, кому что делать, то охрана лагеря была быстро обезоружена. В момент сигнала была брошена граната в бензиновые баки, от чего начался большой пожар и загорелись бараки, от чего паника стала еще больше. Воспользовавшись этим, части людей, около 80 человек, из лагеря удалось бежать через ворота и проделанные в проволочных оградах проходы. Сразу жандармами из соседних деревень были устроены облавы, и многие из бежавших были пойманы и убиты. Многие не успели убежать и были убиты в лагере. После побега заключенных из «лагеря смерти» немцы, боясь огласки и разоблачения совершенных ими в лагере не виданных в истории[732] преступлений, приступили к ликвидации «лагеря смерти». Эшелонов с людьми больше в лагерь не поступало, но еще с месяц в лагере горела печь, где сжигали оставшиеся в лагере трупы. После этого весь пепел был перемешан с землей и затем территория лагеря была засеяна люпином и другими культурами. Все печи и бараки, за исключением одного, были совершенно уничтожены, так что сейчас трудно узнать, что на этом месте когда-то была гигантская фабрика истребления людей, где было уничтожено несколько миллионов человек, в основном евреев.
Вопрос: Расскажите, что Вам известно о массовом истреблении людей в Треблинском «лагере смерти»?
Ответ: С 5 августа 1942 г[ода], когда я прибыл в «лагерь смерти», и до августа 1944 г[ода] я видел, как в лагерь ежедневно прибывало от двух до четырех эшелонов до 70–80, а иногда и больше вагонов каждый[733]. В эшелонах в лагерь привозились в основном евреи, населявшие Польшу, а также и из других оккупированных немцами стран: Франции, Чехословакии, Болгарии и других. В каждом вагоне было примерно до 170 человек мужчин, женщин и детей. Прибывший эшелон входил на территорию «лагеря смерти», где всем людям приказывали быстро выходить из вагонов. Так как весь состав в лагерь не умещался, то входило сначала вагонов 20, из которых людей выгружали, а затем поезд проходил дальше, и выгружали из следующих 20 вагонов. И когда весь эшелон разгружали, то подметали вагоны, и пустой состав уходил с территории лагеря.
Охрана, которая сопровождала эшелон до лагеря, на территорию лагеря не допускалась, так как все, что творилось в лагере смерти, держалось в строжайшей тайне, и тот, кто попал в лагерь, откуда уже не уходил. Во время разгрузки весь состав оцепляли вахманами, чтобы никто из прибывших не мог бежать. Когда выгрузка кончалась, подавалась команда: мужчинам направо на площадь, а женщинам с детьми налево в бараки. После этого всем приказывали раздеться догола, говоря, что все пойдут в баню. После этого все белье сносилось в одну кучу. В бараке, где раздевались женщины, было несколько парикмахеров-евреев, которые отрезали женщинам волосы, которые для чего-то отправляли в Германию. Перед этим всем говорили, что все деньги и ценные вещи взять с собою и сдать в кассу «для хранения». Люди, не зная, что их ожидает, верили этому, так как им говорили, что их везут на Украину, и сдавали ценные вещи. Во время раздевания СС-овец унтершарфюрер Сухомель торопил людей, говоря, что в бане вода остынет, при этом говоря, что мыло и полотенца выдадут в бане. Когда люди разделись, их группу в пять-шесть тысяч от раздевалок по коридору гнали к «бане». И если в момент раздевания вахманы, подгоняя людей, избивали их плетками, то в момент, когда гнали людей в «баню», начинались настоящие зверства. Вдоль проволочного коридора, ведущего к бане, стояли вахманы-украинцы с плетками в руках и беспощадно избивали женщин, детей и мужчин, проходивших мимо, и в этот момент над лагерем разносились беспрерывные крики и плач женщин и детей, которые, обезумев от страха и боли, сами бежали в «баню», не зная, что их там ждет. Больных и стариков, не могущих передвигаться, на носилках относили в «лазарет», который представлял из себя следующее: небольшое здание, огороженное колючей проволокой и замаскированное, так что снаружи не видно, что делается за заграждениями, над входом в здание была вывеска «лазарет». В «лазарете» находился СС-овец и чех Вахманов[734], который был одет в халат и на рукаве имел повязку с красным крестом. Возле дома была большая яма. Когда больного приносили в «лазарет», то его садили на кресло возле ямы, и СС-овец или Вахманов сзади стреляли в затылок больному, а затем труп сбрасывали в яму. Все это я видел сам, когда меня привезли в лагерь смерти. Кроме того, впоследствии работая на сортировке вещей, мне несколько раз приходилось бывать в «раздевалке» и «лазарете», так что все это происходило на моих глазах. Как происходило истребление людей в «бане» душегубке, я не видел, но, по рассказам еврея Гольберга Абрама, который работал на переноске трупов от «бани» к ямам и печам, а также по рассказам одного вахмана, который пускал газ в «баню», звали его Иван украинец, мне известно, что баня представляла из себя здание, посредине которого шел коридор, по обе стороны коридора были комнаты размерами примерно 5×5×2,5 метра, стены и пол цементированные. Сколько всего было камер, не знаю, но длина всего здания была метров 20–25. В потолке каждой камеры имелся металлический рожок, напоминающий душ. Пол камер поливался водой, чтоб у людей, попавших сюда, было впечатление, что они действительно попали в баню.
Каждая камера имела большую дверь, выходящую наружу здания. Все двери герметически закрывались и имели снаружи запоры. Каждая камера вмещала около 450 человек. Всего же за один раз в «баню» загоняли 5 (пять) – 6 (шесть) тысяч человек, таким образом, что люди не могли совершенно пошевелить ногой или рукой и задыхались от тесноты. После этого все двери запирались, и вахман Иван заводил мотор, который стоял на улице в нескольких метрах от бани. От мотора к бане шла труба, которая расходилась по всем камерам. Мотор был похож на тракторный. Каким образом происходило удушение людей, я сам не знаю, но еврей Гольберг рассказывал, что когда включали мотор, то он сначала выкачивал из камер воздух, а затем в камеры пускали отработанный газ мотора. Как это все происходило, мне не известно. Мотор работал минут 15–20, и этого было достаточно, чтоб все люди, находившиеся в камерах, умерли. После этого все наружные двери открывались, и трупы вытаскивались на улицу, где их, прежде чем бросить в ямы, клали на землю лицом вверх, и несколько евреев со щипцами в руках ходили и смотрели, у кого есть золотые зубы, и эти зубы вырывали. После всего этого трупы бросали в ямы, а впоследствии прямо в печь. Ежедневно таким образом убивали до 15–18 тысяч человек. Были случаи, когда в день убивали до 22 тысяч человек. По грубым подсчетам, за время существования «лагеря смерти» было удушено не менее 3,5 миллионов человек. Об этом можно судить и по количеству одежды, отобранной у заключенных. Так, вся одежда сортировалась и упаковывалась в тюки, пальто по 10 штук, пиджаки по 10 шт., брюки по 25 шт. Все это грузилось в вагоны. В вагон входило пальто 4 500 шт., брюк 10 000, ботинок 45 тысяч пар, и почти каждую неделю в Германию отправляли вагонов от 60 до 120 штук, груженных вещами[735]. Когда я прибыл в лагерь, то там было только три камеры для удушения. Затем в конце 1942 г[ода] стали строить новые, но сколько их было всего, я не знаю. С начала функционирования лагеря, т. е. с июля 1942 года, трупы удушенных в душегубке людей сносили в громадные ямы, куда складывали десятками тысяч и засыпали землей. В конце 1942 г[ода] в лагерь привезли землечерпательные машины, которыми выкопали до 8 громадных ям размерами 50×50 метров и глубиной 8 метр[ов]. На дне ям врыли бетонные столбы, на которые уложили решетки из рельс. Затем раскопали старые могилы и этими же черпательными машинами стали трупы перетаскивать в эти ямы, в которые вмещалось до 20 тыс[яч] трупов в каждую. По заполнению 1 м трупы поливали горючим веществом и зажигали. Таким образом стали уничтожать трупы. Это сжигание трупов длилось много месяцев. И все это время над лагерем стояли столбы черного дыма, огонь костров был виден за десятки километров, кругом стоял невыносимый запах горящего мяса. В это время и впоследствии трупы удушенных людей уже не закапывались, а непосредственно бросали в печь и сжигали. Вначале на растопку применяли горючее, а затем приехавший из Люблина СС-овец рассказал, что женщины очень хорошо горят. И с этого времени печи стали растоплять трупами женщин, перед этим разрубая труп на четыре части. Особенно хорошо горели ноги.
Вопрос: Какой национальности люди уничтожались главным образом в «лагере смерти»?
Ответ: В Треблинском лагере смерти в основном уничтожались евреи, которые свозились сюда со всей Польши и других оккупированных немцами стран: Франции, Чехословакии, Болгарии и самой Германии. Несколько эшелонов было привезено цыган, а незадолго до уничтожения «лагеря смерти» были привезены два эшелона примерно по 60 вагонов поляков, которые также были уничтожены[736], но в основном, как я уже сказал, в лагере уничтожали еврейское население.
Вопрос: На что употреблялся пепел, получившийся от сгорания трупов?
Ответ: Пепел оставался в печах, и его через определенное время сверху засыпали слоем песка, а затем снова зажигали печи. Пепла после сгорания трупов получалось очень мало.
Вопрос: Чем посыпались дороги в лагере и шоссе?
Ответ: Дороги в лагере и шоссе посыпали коксом и шлаком, специально привозимым для этой цели. Пепел от трупов на дороги не сыпали[737].
Вопрос: Кто вам известен из лиц, творивших в лагере убийства людей?
Ответ: 1) Комендант лагеря гауптштурмфюрер Хималя – немец из Познани лет 45, среднего роста, здоровый, блондин – в лагере бывал редко и только для проверки состояния.
2) Унтерштурмфюрер Франц – заместитель начальника «лагеря смерти», немец, до войны работал поваром, высокого роста, черноволосый, глаза черные. Отличался исключительной жестокостью в обращении с заключенными. Лично принимал участие в избиении и расстрелах людей. Ходил всегда с винтовкой и упражнялся в меткости стрельбы, стреляя в людей. Сам лично наказывал людей плетьми, ходил всегда с большой собакой, направлял ее на людей, забавляясь тем, как собака вырывала куски мяса.
3) Унтершарфюрер Митте – немец, 25 лет, среднего роста, ходил, голову держа набок, в верхней челюсти имел один золотой зуб с правой стороны. Отличался также исключительной жестокостью. Лично повесил десятки и расстрелял сотни людей из рабочей команды.
4. Унтершарфюрер Цеп – немец, в прошлом преступник-убийца, 35 лет, высокий, здоровый, толстощекий, черный. В своей жестокости доходил до того, что брал 2-х месячных детей, наступал ногой на ножку ребенка и, дернув за другую, разрывал детей пополам.
5. Унтершарфюрер Милле[738] – немец из Америки, сам убийствами не занимался, а занимался доносами. По его доносу был убит известный Варшавский доктор профессор Хоронжинский и много других евреев.
6. Обершарфюрер Людвиг[739] – немец, занимался избиением евреев и насилованием женщин.
7. Унтершарфюрер Паул[740] – немец, 27 лет, низкого роста, черный, с усиками, крепкого телосложения. Отличался, как и Франц, исключительной жестокостью, лично избивал и расстреливал евреев.
8. Унтершарфюрер Сухомиль – немец, 32 лет, блондин среднего роста, руководил разгрузкой вагонов и избивал людей, загоняя их в «баню».
9. Унтершарфюрер Бальс – немец, худощавый, низкого роста, белолицый, своей жестокостью превосходил Франца. И как только приходил эшелон, он первым подходил к нему и начинал их избиение плеткой, сопровождая до самой душегубки. Забил до смерти много десятков людей.
10. Вахман Видцеман – русский немец, высокий, русый, проявлял исключительную жестокость, был старшим вахманом «лагеря смерти», бил не только евреев, но и вахманов, зверски избивал евреев плетьми.
11. Цугвахман Рогоза, украинец, 22–23 лет, блондин, здоровый, проявлял исключительную жестокость при избиении евреев, загоняя их в душегубку. Забил до смерти много десятков людей.
12. Цугвахтман Лох – немец из России, 30 лет, низкого роста, блондин. Расставлял посты и лично избивал евреев плетьми.
13. Цугвахтман Виденко, украинец, 25 лет.
Все эти перечисленные лица отличались исключительной жестокостью. Избивали евреев, расстреливали, вешали, насиловали женщин и принимали самое активное участие в истреблении евреев.
Хочу дополнить, что лагерь смерти начал строиться в марте 1942 г[ода], строительство его продолжалась 4 месяца, и в июле 1942 г[ода] поступил первый эшелон евреев из Варшавы. Строился лагерь по проекту архитектора СС-овца Шульте.
Больше показать ничего не могу. Протокол записан и переведен с моих слов правильно и мне прочитан: /подпись/.
Перевел с еврейского на русский: /подпись/
Допросил: Военный следователь гвардии ст[арший] лейт[енант] юстиции /подпись/
2.10. Протокол допроса Якуба Домба о функционировании лагеря смерти Треблинка и подготовке восстания 2 августа 1943 г. [Косув-Ляцки], 23 сентября 1944 г.
23 сентября 1944 г[ода] военный следователь военной прокуратуры 65-й армии, гвардии старший лейтенант юстиции Малов, с соблюдением ст. ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля:
Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
Перевод с польского на русский язык произведен через переводчика жителя г[орода] Коссув Соколовского повята Лахмана Томайса Матвеевича, который об ответственности за ложный перевод предупрежден /подпись/.
По существу свидетель Домб показал:
В 1939 г[оду] я вместе со своей семьей – женой и сыном четырех лет из Нового Двура переехал в г[ород] Варшаву, где и устроился на работу и работал портным. Оккупировав Польшу, немцы начиная с 1940 г[ода] всех евреев стали свозить в одно место в г[ороде] Варшаве, где для этого был отведен специальный район города, изолированный совершенно от остальной части города. По существу это был концентрационный лагерь, называемый «гетто». До постройки «гетто» я жил в этом районе Варшавы, и когда построили «гетто», то я сразу же оказался в нем. В «гетто» свозили евреев со всей Польши, и к середине 1942 г[ода] здесь собралось свыше 500 тысяч евреев. Условия жизни в «гетто» были ужасные. За пределы «гетто» никого не выпускали. Продуктов никаких не давали, в результате чего евреи страшно голодали и ежедневно от голода умирало несколько сот человек. Кроме этого, немцы чинили здесь настоящий террор и почти ежедневно расстреливали евреев без всякой причины. Особенно часто расстрелы начались в середине 1942 г[ода], когда ежедневно убивали сотни людей на улицах – всюду можно было видеть изувеченные трупы.
В июле 1942 г[ода] немцы объявили, что всех евреев из Варшавы будут переселять на Украину, где евреи будут хорошо жить. В «гетто» была своя еврейская полиция, которой было приказано ежедневно с 22 июля 1942 [года] собирать на площадь 6 тысяч евреев, не менее, больше же можно было. И начиная с 22 июля 1942 г[ода] на площадь ежедневно сгоняли не менее 6 тысяч евреев – мужчин, женщин и детей, причем дети в счет не шли. Других евреев, не подлежащих выселению, в этот день близко к площади не пускали, поэтому видеть, что делают на площади, было нельзя. В первую очередь отправляли евреев, нигде не работающих, а затем стали отправлять и евреев, работавших на немецких фабриках. Примерно в середине августа 1942 г[ода], когда я однажды пришел домой, то жены и сына дома я не нашел, и соседи мне сказали, что их погнали на площадь и отправили на Украину. Больше жены и сына я не видел, и только в конце ноября 1942 г[ода], когда я уже работал в «лагере смерти», разбирая мусор, я случайно нашел фотографию своего сына Ицика. Сфотографирован он был, когда ему было 2,5 года, кроме того, я нашел фотографию одной знакомой мне еврейки с грудным ребенком, фамилию ее не помню. Таким образом я узнал, что моя жена Песя и сын Ицик уничтожены в «лагере смерти». Работал я в Варшаве до 20 сентября 1942 г[ода]. В этот день на фабрику пришли СС-овцы, забрали нас всех евреев, посадили на автомашины и повезли к ж[елезно]д[орожной] станции, к эшелону, куда было свезено уже несколько тысяч евреев. Когда я прибыл к станции, то увидел, как евреев СС-овцы избивали плетьми и ударами загоняли в вагоны. Состав имел около 60 вагонов, в вагоны нас загнали по 50–60 человек, и это, наверное, был единственный случай, когда в вагоне было немного людей. Обычно же в прибывавших в «лагерь смерти» вагонах было не менее 170 человек в каждом. Из Варшавы мы выехали, уже когда было темно, и ехали всю ночь, и 23 сентября 1942 г[ода] рано утром поезд прибыл на ст[анцию] Треблинка. На станции Треблинка от состава стали отсоединять по 20 вагонов и по ж[елезно]д[орожной] ветке отводить их в сторону, в лес. Я находился в первых 20 вагонах. От жел[езной] дороги нас повезли через маленький лесок, и состав в 20 вагонов въехал на территорию, огороженную колючей проволокой. Здесь поезд остановился, открыли дверь с левой стороны вагона и всем приказали быстро сходить. Для удобства выгрузки слева от вагонов была устроена насыпная земляная рампа, к которой и подходили все 20 вагонов. Когда я вышел из вагона, то первое, что увидел, это кучу всевозможной обуви высотой несколько метров, примерно метров шесть-восемь, около железнодорожного полотна в правой стороне от места высадки. В нескольких метрах от места высадки за колючей оградой стояли два больших здания на расстоянии друг от друга метров 30. Когда мы выгрузились из вагонов, то нас окружили вахманы с плетями и палками, которые, чтоб люди не опомнились, начали всех избивать и быстро погнали на площадку между этими бараками. Посреди площадки был колодезь, а за ним стоял большой широкий щит, на котором было написано: «Варшавяне, идите до бани. Получите новое белье, приготовьте документы, деньги и ценности и сдайте их в кассу. После бани вы их получите назад». Как только нас пригнали на площадку, то сразу скомандовали женщинам налево, мужчинам направо. Затем всех женщин загнали в левый барак, а нас, мужчин, выстроили около правого барака и стали спрашивать, кто служил на военной службе и не имеет семьи, и из этих людей отобрали 50 человек. В это число попал и я. Пока нас отбирали, женщины уже разделись, их прямо из барака, по дорожке, огороженной проволокой и замаскированной ветками, повели в баню. Как их вели, нам видно не было, только были слышны сильные крики и плач. Всего там было около полутора-двух тысяч женщин и детей. Всем остальным мужчинам тоже приказали раздеться, а нас 50 человек сразу повели в женский барак выносить оттуда вещи, оставленные женщинами. Когда мы вошли в барак, то весь пол был завален женской одеждой, которую мы взяли и отнесли за другой барак, где эти вещи сваливали в громадную кучу и тут их сортировали. Когда мы носили женские вещи, остальные мужчины, прибывшие с нами, разделись, и их также погнали в баню. Гнали их через женский барак, из которого и шла дорожка в «баню». Когда мужчин угнали, то нас заставили таскать в сортировку и их вещи. В дальнейшем мужчины сами относили свои вещи в сортировку, затем возвращались и шли в «баню». Все, кто ушел в «баню», назад не возвращались, так как там их убивали, в этой бане, и трупы бросали в ямы, об этом я узнал из разговоров между рабочими в первый же день. Проработал я на переноске вещей около семи дней, и за это время ежедневно приходило не менее трех эшелонов по 60 вагонов. Причем вагоны были гружены по 120 и более человек, и при разгрузке вагонов часто из вагонов вытаскивали трупы, так как люди не выдерживали и умирали в пути. В конце сентября 1942 г[ода] я видел, как пришли два эшелона[742], откуда, я не знаю, то до 50 % евреев, ехавших в этих эшелонах, умерли в пути. И нас заставили эти трупы таскать до ям в «лазарете». Перетаскали мы тогда из этих двух эшелонов более 2 тысяч трупов мужчин, женщин и детей. Работая на переноске трупов, я видел, что представляет из себя «лазарет». Это была огромная яма метрах в 50–60 вправо от бараков раздевалок. Яма эта кругом была густо обсажена елками, около ямы стояла маленькая будка, где был еврей в белом халате, на правом рукаве халата была белая повязка с красным крестом. Здесь же находилось несколько вахманов и СС-овцев. «Лазарет» этот в действительности являлся местом массового расстрела евреев, что происходило следующим образом: когда прибывал эшелон и людей разгружали, то спрашивали, кто больной или старый и не может ходить. Люди, ничего не подразумевая плохого, отвечали, тогда больных отводили, а немогущих ходить относили в «лазарет», где сажали на длинную скамейку, находившуюся около ямы, лицом в сторону ямы, а затем СС-овцы и вахманы расстреливали их выстрелами в затылок и сбрасывали в яму. Я сам был очевидцем этого несколько раз. Так, например, в сентябре 1942 г[ода], в последних числах, я работал на переноске трупов в яму и, придя к «лазарету», я увидел, как туда привели более 40 человек больных и стариков, посадили их на край ямы, а затем всех их расстреляли. Водили людей в «лазарет» ежедневно почти без перерыва. Часто в расстрелах принимал участие сам комендант лагеря Курт Франц.
Рабочая команда ежедневно обновлялась, так как каждый день расстреливали и забивали до смерти десятки рабочих, которых заменяли новоприбывшими. Так лично я сам видел следующие случаи:
1. В марте 1943 г[ода] на упаковке вещей один рабочий забыл спороть с рубашки еврейский знак «щит Давида» и упаковал эту рубашку. Это заметил унтершафтфюрер Митте. Собрал всех рабочих на площади и на глазах у всех застрелил этого рабочего. Такие случаи были неоднократны.
2. Несколько раз я видел, как рабочих забивали до смерти за то, что у них в карманах находили хлеб или другие продукты. Однажды хауптшафтфюрер Кутнер[743] нашел у одного еврея рабочего в кармане булку, за что этого рабочего избили так, что все тело его почернело, а затем отвели в «лазарет» и расстреляли.
3. В январе 1943 г[ода] одному рабочему, сортировщику золота, вахман за что-то дал кусок хлеба и колбасы. Это увидел Курт Франц и начал бить этого рабочего. Бил он его плеткой по голове до тех пор, пока голова не превратилась в сплошную кровавую массу. После этого Франц застрелил рабочего. Далее гауптвахман Кутнер один раз забил до смерти одного еврея за то, что тот украл две картофелины.
4. В конце сентября 1942 г[ода], примерно на второй день моего приезда в лагерь, один рабочий, сортировщик вещей, не выдержав издевательств, ножом убил одного СС-овца, за что его всего изрубили лопатами и, кроме того, отобрали около 100 евреев рабочих и тоже их убили.
Был я очевидцем и такого случая, когда один рабочий, обессилев, просил, чтоб его застрелили; тогда СС-овцы и вахманы двое суток избивали его, говоря: «Вот тебе легкая работа», а затем убили. Особенным зверством отличался унтершафтфюрер Цеп, который убивал грудных детей. В октябре 1942 г[ода] я видел, как Цеп взял из рук одной еврейки плачущего грудного ребенка и, держа его за ноги, ударил головой о землю с такой силой, что мозги разлетелись далеко в стороны, это произошло около женской раздевалки. Рассказал это я о наиболее запомнившихся мне случаях. Подобные же факты ежедневно происходили десятками. На переноске вещей и трупов я работал всего дней десять, а затем шесть месяцев рубил дрова и последние 4 месяца чистил уборные. Все это происходило на территории лагеря. Так что я видел, как приходили эшелоны, как разгружали их и как работала рабочая команда.
Вопрос: Расскажите, что Вам известно об истреблении евреев в «бане» – душегубке?
Ответ: Как я уже говорил, что я сам видел, как в лагерь ежедневно прибывало несколько эшелонов с евреями. Эшелоны, как правило, составом не менее как из 60 вагонов. В каждом вагоне было не менее 100 человек. Таким образом, ежедневно прибывало до 15–18 тысяч человек. Всех этих людей гнали в раздевалки, где они раздевались догола. Затем гнали в баню. Женщинам перед этим стригли волосы, для чего в женской раздевалке имелось несколько парикмахеров-евреев. Волосы эти собирали и куда-то увозили. Из женской раздевалки в «баню» вел узкий коридор из колючей проволоки, обвешанный елками, по которому всех людей и гнали в «баню». Где располагалась эта баня, каково ее устройство и как происходило истребление в ней людей, я не знаю, так как около нее не был, но из рассказов евреев Гольдфарба, Кортнитского и других, мне незнакомых, работавших около «бани», я знаю следующее: коридор из раздевалки был длиной метров 50–60 и вел прямо к двери в «баню», голых людей гнали по этому коридору. В одном месте около коридора было маленькое здание, куда все сдавали документы и ценные вещи. В коридоре находилось много вахманов и СС-овцев с плетками и палками, которые зверски избивали проходивших мимо людей, заставляя их идти быстрее. По этому коридору люди шли прямо в «баню», которая представляла из себя длинное здание с коридором посередине. По бокам коридора были камеры, куда и загоняли людей. Сколько камер, я не знаю. В каждую комнату из коридора вела дверь, плотно закрываемая. Такие же двери были из каждой камеры на улицу. В каждую камеру загоняли до 450 человек. Затем закрывали двери и заводили мотор, от которого в камеры шла труба. Что это за мотор и каким газом душили людей, я не знаю. Были люди в камере непродолжительное время, а затем открывали наружные двери и из камер вытаскивали трупы, так как все люди умирали, и прежде чем отнести трупы в яму, у них вырывали золотые зубы. Все трупы сбрасывались в громадные ямы, где и закапывались. Так продолжалось до конца 1942 г[ода], а затем в лагерь привезли две землечерпательные машины, которыми стали раскапывать ямы и трупы сжигать. С этого времени над лагерем день и ночь поднимались столбы черного дыма. Кругом стоял невыносимый запах разложившихся трупов. Сжигание трупов продолжалось до конца существования лагеря. Удушенных людей больше уже не закапывали, а сразу же сжигали. Первоначально сжигание трупов производилось прямо в ямах, но так как это было медленно, то построили специальные рельсовые решетки на камнях, на которые и ложили трупы. При этом способе трупы сгорали быстро. По рассказам этих же евреев, ежедневно сжигали много тысяч трупов. Пробыл я в лагере до августа 1943 года и во время восстания в лагере 2 августа 1944[744] г[ода] вместе с другими евреями из лагеря бежал и 11 месяцев до прихода Красной Армии скрывался в лесу. Подготовка к восстанию началась с апреля месяца 1943 г[ода]. Разными способами доставали оружие. Значительную часть оружия достали через вахманов, которым за это давали золото. В каждой рабочей команде была создана группа, где каждый имел свои обязанности, обезоруженная команда делала проходы в проволоке. Я находился в рабочей команде лесорубов, был вооружен топором и должен был делать проход в проволоке. О подготовке восстания знали оба лагеря, т. е. и рабочий лагерь, связь с которым мы держали через плотника Верника[745], который, будучи хорошим плотником, строил дома в лагере и имел доступ в лагерь смерти. О сроке восстания и сигнале в рабочий лагерь было сообщено следующим образом. Верник в это время что-то строил, и ему понадобились доски, которые находились в «лагере смерти». Он стал спрашивать доски, и ему их принесли. Желая во что бы то ни стало попасть в наш лагерь и устроить связь, Верник эти доски забраковал и стал просить, чтоб ему разрешили самому сходить в «лагерь смерти» и выбрать нужные доски, что и было разрешено. Придя в наш лагерь, Верник долго выбирал доски, так как кругом было много вахманов, и, улучив удобный момент, ему был сообщен сигнал, и 2-го августа 1943 г[ода] днем по выстрелу началось восстание. Охрана была быстро обезоружена. Брошенной в бензосклад гранатой был зажжен бензин, и в лагере начался большой пожар, что еще больше усилило панику. Сразу же по сигналу я бросился рубить заграждение, проделал проход и через него бежал. В этот проход убежало еще много рабочих. Всего было сделано несколько проходов. Когда вахманы и СС-овцы опомнились, то много народу уже из лагеря убежало. Сразу же начались погони и облавы, и при этом было убито и расстреляно очень много евреев. Проход в проволоке я делал около «лазарета».
Вопрос: Скажите, где сейчас находится Гольбард[746] и Кортнинский?
Ответ: Гольбард сейчас живет в гмине Стердынь, а Кортницкий вместе со мною в ф[ольварке] <Сибинов?> Соколувского повята.
Вопрос: Куда направлялась одежда уничтоженных в лагере смерти евреев?
Ответ: Немцы говорили, что вся эта одежда направляется к ним в Германию. Почти ежедневно из «лагеря смерти» отправлялись эшелоны, груженные одеждой уничтоженных евреев. В эшелонах было до 60 вагонов. Вагоны загружались полностью. Все ценности из лагеря вывозились на автомашинах.
Вопрос: Скажите, для чего был предназначен второй барак, находившийся около женской раздевалки, около которого раздевались мужчины?
Ответ: В этом бараке имелось несколько отделений. В одном отделении переваривали привезенное евреями мыло, очищая его от грязи и песка. В другом отделении сортировали и складывали все продукты, привезенные с собой евреями. В третьем отделении чистили металлическую посуду и сортировали полушубки и шубы. Сзади женского барака имелся барак, где сортировали бутылки.
Вопрос: Скажите, били ли Вас в лагере?
Ответ: За время моего нахождения в «лагере смерти» меня много раз били плетями и палками. Даже назвать сейчас я не могу, так били часто. Особенно хорошо мне запомнился такой случай. Однажды я работал без рубашки. На спину мне сел комар и укусил. Я это место стал чесать, что увидел вахман, и за то, что я оторвался на секунду от работы, мне дали 40 ударов плетьми по спине, отчего спина вся вспухла и долгое время болела.
Вопрос: Скажите, какой национальности люди истреблялись в «лагере смерти»?
Ответ: В «лагере смерти» истреблялось исключительно еврейское население Польши, Франции, Болгарии, Германии. Незначительное количество было истреблено поляков, цыган.
Вопрос: Назовите фамилии, имена, другие данные лиц, осуществлявших истребление людей в лагере, избивавших и расстреливавших прибывших в лагерь людей.
Ответ: Лиц, осуществляющие истребление евреев, а также занимавшиеся избиениями и расстрелами, я могу назвать следующих:
1. Комендант лагеря Курт Франц – немец из Берлина, высокий, молодой, лысый, блондин, крепкого телосложения. Лично избивал и расстреливал евреев.
2. Унтершафтфюрер Цеп – немец, лет 35–36, черные волосы и глаза темные, среднего роста, худощавый, отличался исключительным зверством в убийстве маленьких детей.
3. Шафтфюрер Митте – немец, блондин, среднего роста, одно плечо выше другого, какое – не помню, среднего телосложения, длинноносый. За свои зверства в лагере называли его «дьяволом». Лично расстрелял сотни евреев.
4. Начальник рабочих команд Пост – немец, черноволосый, худой, среднего роста, худощавый, до войны был пекарем, плавал на речных судах. Лично расстреливал и избивал евреев.
5. Унтершафтфюрер Зейдель[747] – немец, лет 40–42, среднего роста, шатен, глаза большие, навыкате, руководил строительством дорог. Лично расстреливал и избивал евреев.
6. Унтершафтфюрер Миллер – немец, лет 48–50, высокого роста, полный, краснолицый, блондин, по его доносам было расстреляно и избито до смерти много десятков евреев.
Остальных я знаю по личности, но фамилии их сейчас не помню. Больше сказать ничего не могу.
Записано и переведено с моих слов правильно и мне прочитано /подпись/.
Перевел с польского на русский /подпись/
Допросил: военный следователь гвардии ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/
2.11. Протокол допроса Менделя Коритницкого, бывшего члена рабочей команды Треблинки. Деревня Вулька-Дольна, 23 сентября 1944 г.
Д[еревня] Вулька Дольна гмины Коссув Соколувского повята Люблинского воеводства 1944 года сентября 23 дня.
Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] ст[арший] л[ейтенан]т юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:
Коритницкий Мендель Израилович 1904 года рождения, уроженец г[орода] Варшава, житель д[еревни] Альбинов гмины Коссув Соколувского повята, еврей, образование – 6 классов, по профессии портной.
Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
По существу дела показал:
С 1940 года до сентября 1942 года я находился в Варшавском гетто. 2 сентября вечером я возвращался к себе домой со швейной фабрики, на которой последнее время работал. В дом зайти мне не удалось, потому что как раз в это время происходила облава и всех евреев строили на улице для отправки на вокзал. Стоявшему у моего дома эсэсовцу я заявил, что имею легитимацию – бронь в связи с работой на военной швейной фабрике. Он мне ответил, что следует стать в строй, а затем после проверки документов меня освободят.
Однако этого не произошло. Каждому из нас разрешили захватить с собой вещи общим весом не более 15 килограмм и отправили на привокзальную площадь, где собралось до 6 тысяч евреев, в том числе мужчин, женщин, стариков и детей. До последней минуты я был уверен в том, что со мной произошла ошибка, что дирекция, как только узнает о случившемся, вернет меня на работу. Но впоследствии стало ясно, что этот массовый выезд евреев из Варшавы – государенное мероприятие, согласованное на местах с дирекцией фабрик и заводов.
К вокзалу подошел эшелон, состоящий из 60 вагонов. В каждый из вагонов погрузили по 100 человек. Теснота была исключительная, если при этом еще учесть, что польские вагоны по своей величине значительно меньше русских. Никаких официальных оповещений о назначении и маршруте нашей поездки за все это время совершенно не было. Из уст в уста ходили слухи о том, что мы едем работать на Украину. 3 сентября вечером эшелон отправился со станции Варшава и 4 сентября утром прибыл на станцию Треблинка[748]. Вагоны все были закрыты на протяжении всего пути.
Воздух поступал через одно единственное маленькое окошко. Продуктов питания не давали, более того, мы не имели возможности сходить на станциях даже за водой. Охранники жестоко наказывали за малейшую попытку связи с кем-либо вне вагона. Всю ночь были слышны выстрелы охранников и крики находящихся в вагонах людей. За одну только просьбу подать в вагон воды охранники, не произнося ни единого слова, стреляли в вагон.
Поэтому ничего удивительного не было в том, что в Треблинке, когда открывали вагоны, в некоторых из них оказывалось половина мертвых. Эшелон остановился сначала не в самом лагере Треблинка, а на станции Треблинка, не доехав 2 километров до лагеря. Мы спрашивали стоявших на станции людей, куда нас везут. Все они отвечали по-разному. Но мне хорошо запомнилось, как мальчики нам сказали: «Проедете два километра, а там вам останется жить всего полчаса». От всего эшелона отцепили 20 вагонов. Я попал как раз в эти первые 20 вагонов. По пути к лагерю я заметил группу евреев, работавших на железной дороге. Это, как я через некоторое время узнал, были заключенные Треблинского лагеря № 1. Наш состав въехал на территорию лагеря: важно отметить такую деталь: в этот раз и во все другие случаи все вагоны входили на территорию самого лагеря, паровоз же прицепляли на ст[анции] Треблинка в хвосте эшелона, и на территорию лагеря он никогда не входил. Делалось это, видимо, для того, чтобы паровозная бригада абсолютно не была посвящена в дела лагеря.
Двери вагонов были открыты, и все мы вышли на перрон. На перроне командовали немцы, вахманы и один еврей с повязкой, на которой было написано Lagerältster[749], что означало в буквальном смысле «старший» или «старейший в лагере». Женщин выстроили отдельно, отвели их к расположенному поблизости бараку и, не доходя его, предложили им снять сапоги, чулки и все это оставить возле барака, а самим со всеми их личными вещами заходить в барак.
Мужчины все это время стояли на площади, на расстоянии не более 10 метров от этой женской раздевалки. Я хорошо, отчетливо слышал, как какой-то немец обратился к находившимся в раздевалке женщинам со следующими словами: «Раздевайтесь. Вещи оставляйте здесь, готовьтесь к бане. Деньги и золото берите с собой, по дороге в баню сдадите их в кассу на хранение, а на обратном пути заберете». Вещи все остались в раздевалке. Женщин повели в так называемую баню. Мужчинам приказали строиться. Шеф по вопросам приема прибывших в лагерь, как я впоследствии узнал, унтершарфюрер Макс Белла[750] выбрал наиболее здоровых мужчин и объявил им, в это число и я попал, что будут использованы на различных <работах?>. Первым нашим заданием была переноска оставленных женщинами вещей в сортировочный отдел. Остальным было приказано раздеваться и подготовить себя к бане. Таким образом, если учесть, что для различных работ оставили до 190 наиболее здоровых мужчин, в баню было из нашей первой партии отправлено 1 800–1 850 мужчин, женщин и детей. Причем все они были пропущены через «баню» в течении получаса, потому что через следующие полчаса прибыли еще 20 вагонов, и все повторилось с той же последовательностью.
После этих 20 вагонов прибыли последние 20 вагонов нашего эшелона. Вся описанная мной процедура с ними произошла с той же очередностью и в том же порядке. Вечером всех оставленных для работы мужчин унтершарфюрер Макс Белла снова выстроил и принялся отбирать из нас наиболее пригодных для работы, крепких мужчин и не имеющих следов побоев, а всех остальных отвели в так называемый лазарет. Лазарет представлял из себя значительных размеров яму, огороженную сосновым молодняком, где происходили расстрелы евреев, провинившихся или негодных к работе. На следующий день я получил другое задание – уборка перрона и прибывающих вагонов. Там, в рабочей команде лагеря, я прослужил до 26 июля 1943 года.
За это время команда выполняла различные работы. Первую неделю был занят уборкой перрона и приходящих вагонов, а вторую неделю попал в команду по переноске трупов от камер к ямам. Следует при этом отметить, что моя функция сводилась к тому, чтобы поправлять позу трупов, лежавших на носилках. Я должен был перекладывать их таким образом, чтобы они лежали лицом вверх, так как стоявшие поблизости дантисты вырывали у трупов все золотые зубы. Затем два дня я работал по строительству второго корпуса «бани», потом неделю по маскировке лагеря сосновыми ветками, 7 месяцев был занят рубкой леса и последние два месяца работал в качестве жестянщика.
Для рабочей команды был следующий режим. Вставали в 5 часов утра. Работали с 6 часов до 12 дня. Затем следовал часовой перерыв, и работа, как правило, продолжалась до 6–7 часов вечера. Иногда эшелоны приходили поздно вечером или ночью. В этих случаях мы работали днем и ночью. По малейшему поводу, а чаще всего без всякого повода, немцы и вахманы, следившие за нашей работой, жестоко издевались над нами, избивали плетью или палками либо твердым предметом. В июне месяце 1943 года со мной был такой случай. Расплавляя смолу, я несколько задумался. В это время ко мне подошел ближайший помощник коменданта унтерштурмфюрер Франц Курт и спросил у меня, почему я в рабочее время прилег. Я ответил, что я не ложился, а только <присел?>. За этим последовал страшный удар граблей, которую тогда Курт держал в руке, мне по голове. Удар был такой силы, что грабля переломилась. Этого ему было мало. Вечером в качестве дисциплинарного наказания тот же Франц Курт приказал мне лечь на скамейку, связал меня и нанес по моему телу 50 ударов плетью. 50 ударов – это было его стабильное количество, от которого он никогда не отступал. Если во время работы кто-либо обнаруживал признаки усталости, его тотчас же, якобы под предлогом перевода на работу по переноске трупов, уводили к ямам и там расстреливали.
Помню, однажды унтершарфюрер по имени <нрзб> застрелил на площади на глазах у всех юношу из Ченстохова за то, что при упаковке имущества он допустил рассеянность: вложил среди других вещей повязку с сионистской звездой.
Поступление вагонов с людьми шло неравномерно. Бывали дни, когда прибывало до 180 вагонов, чаще по 60–80 вагонов[751]. Бывали дни, когда поезда совершенно не приходили. Евреев привозили, кроме этого, из близко расположенных гетто на автомашинах или приводили пешком. За время моей работы в лагере прибывали евреи из различных стран Европы и Америки: Польши, Белоруссии, Австрии, собственно Германии, Чехословакии и Болгарии. Из американских евреев те, которые к моменту оккупации европейских стран гитлеровцами находились в Европе[752]. Им немцы обещали отправку на родину, дали возможность захватить с собой все вещи и свезли их в Треблинку.
Значительный процент прибывающих составляли интеллигенты. Много было врачей и инженеров. Мне трудно сейчас вспомнить их фамилии, потому что они не задерживались в лагере: их немедленно отправляли в «баню». Я знал хорошо одного из известных в Варшаве врачей Миликовского. Он попал в Треблинку и разделил судьбу других. В «баню» на моих глазах направили одного профессора из Ченстохова.
В связи с тем, что молва о Треблинском лагере смерти стала известна далеко за его пределами и само название Треблинка <нрзб> стало достаточно популярным и, естественно, вызывало волнение людей, которые туда направлялись, у перрона была создана видимость совершенно иной станции для того, чтобы ввести приезжающих в заблуждение. С этой целью станция получила название «Obermeidan» («Обермайдан»). Были вывешены транспаранты «Белосток», «Волковыск», демонстрируя тем самым транзитный характер станции Обермайдан. Кроме того, была вывеска «Касса», над ней укреплены типичные станционные часы. Все это было бутафорией. Никакого отношения ни к Белостоку, ни к Волковыску эта станция не имела. Касса бездействовала.
На площади у перрона больших размеров объявление на немецком языке гласило: «Внимание. Раздевайтесь. Вещи сдавайте на хранение, деньги и золото в кассу. Проходите дезинфекцию. После этого вы получите новую одежду и поедете на Украину».
Всех прибывающих строили[753]. Первыми уводили женщин. Возле здания раздевали, им предлагали снять сапоги и чулки, все это связать и сложить тут же возле здания, самим входить, раздеваться. Все вещи и одежду они должны были оставлять в раздевалке.
Тут же всем без исключения им стригли волосы. Из помещения раздевалки дорожка, с обоих сторон обнесенная колючей проволокой с вплетенными в нее сосновыми ветками, вела в так называемую баню. По пути все вынуждены были документы, деньги и золото сдавать в кассу. Первыми поступали в «баню» женщины. В это время, применяя все меры насилия, немцы и вахманы заставляли мужчин раздеваться на дворе перед бараком. Каждый должен был сам относить сапоги в специальный сортировочный барак «Б», а всю остальную одежду в барак № 1. Затем они возвращались в раздевалку и, минуя кассу, куда сдавали документы, деньги и золото, направлялись в баню. Немцы и вахманы пускали против беззащитных людей все средства издевательств, начиная от оскорбления их национальных чувств, кончая избиением и расстрелами на месте. Важно заметить, что все отбираемые у людей личные вещи, золотые и другие ценные изделия, в также женские волосы специальная группа рабочих сортировала, паковала и все это отправляли эшелонами в Германию.
В этом отношении характерно, что все проходившие к помещению «бани» люди должны были поднять руки вверх и стоявший у входа эсэсовец проверял, не спрятано ли у кого-либо в теле золото.
Во 2 отделении Треблинского лагеря, которое совершенно законно назвали лагерем смерти, я работал неделю в октябре месяце 1942 года. К этому времени уже было готово и функционировало первое здание «бани», состоящее из <трех?> камер, второе, десятикамерное, находилось в стадии строительства.
Первые пять дней я работал у первого здания по переноске трупов и два дня на строительстве второго помещения «бани».
Действующая «баня» представляла небольшой широкий домик с герметичной крышей. У входа на самой крыше была установлена сионистская звезда – знак Давида. Поднимаясь по лестнице, входили в коридор. В противоположном конце коридора был установлен мотор, и рядом с ним была расположена комната, в которой жили обслуживающие мотор Иван и Микола.
В коридор выходили, кроме этого, три двери, ведущие в камеры. Размер камер 4×5×2 метра. Пол кафельный, стены оштукатурены. Напротив входной двери была выходная дверь, которая открывалась не обычно – в сторону, а снизу и вверх, так как перемычки были в верхней части дверной рамы. В каждой камере был вывод трубы, идущей от мотора. Вверху на потолке было проделано окошко, через которое унтершарфюрер Шмидт, в ведении которого находилась «баня», наблюдал за тем, что делалось в камере. У этого здания в его тыльной стороне была установлена цементная платформа, на которую вываливали трупы из камеры. Камеры набивали до пределов. У входа в камеры, как правило, с кнутами унтершарфюрер Шмидт, начальник этой душегубки, унтершарфюрер Лефнер, унтершарфюрер Буцков, покончивший впоследствии жизнь самоубийством, шарфюрер Матис, обершарфюрер Кароль, унтершарфюрер Флориан и вахманы Иван и Микола.
Подходя к камерам, люди теряли всякие иллюзии, для них становилось ясно, что предстоит смерть. Все время слышны были страшные крики, стон и плач людей. Немцы и вахманы силой, избивая, вталкивали их в камеры.
Особым зверством отличался Иван. Он вырезал уши, нос, у женщин грудь. Мне несколько раз приходилось быть свидетелем этой страшной картины. Причем, совершая эти чудовищные злодеяния, Иван расходился каким-то зловещим смехом. Работая по переноске трупов, я смог убедиться в том, что тысячи людей умертвлялись удушением. Бывали такие случаи, когда из одной камеры на десяти носилках каждому приходилось четырежды возвращаться за трупом. Таким образом, в одну камеру впускали одновременно по 400 человек. А таких камер было три.
Многие трупы были без ушей, женщины без грудей. У многих из носоглотки выступала кровь. Камеры работали только в дневное время. Небезынтересно для понимания природы смерти людей в камерах отметить такой факт: мотор находился в самом здании, никакого отвода отработанного газа из здания не было[754]. Во время моей работы массового сжигания трупов, как это было в последующее время, не было. Как я уже показывал, дантисты вырывали у трупов все золотые зубы и трупы сваливали в ямы, слегка посыпая землей. Сжигание трупов приобрело массовый характер в ноябре месяце 1942 года. Я видел, как специальные экскаваторы выкапывали ранее сваленные трупы. Видел и так называемые печи, на которых производили сжигание. Устройство такой печи несложное: на подставках с незначительными промежутками уложены рельсы. Причем печи эти устраивали не в ямах, а на поверхности, для обильного притока воздуха[755].
Вопрос: Кроме уже сказанного Вами, какие известны вам еще факты злодеяний немцев в этом лагере?
Ответ: В лагере были две рабочие команды: одна носила повязки голубого цвета и носила название «небесной команды». Ее функция сводилась к уборке перрона и приходящих вагонов. Аналогичная команда из 40 человек носила название «красной команды», так как каждый из них имел красного цвета повязку. Старшими как в одной, так и в другой команде были так называемые капа, их помощниками – форарбайтеры. Однажды, это было в октябре месяце 1942 года, один еврей из небесной команды спросил у вахмана о количестве вахманов в лагере. Унтерштурмфюрер Франц Курт объявил этого еврея шпионом и на глазах у всех повесил его на виселице ногами кверху.
Верным и постоянным спутником Курта была преогромнейшая собака по имени «Бари». Собака эта, видимо, прошла длительную школу дрессировки. Стоило Курту указать на кого-либо из работающих пальцем и сказать при этом: «Он не хочет работать», как собака подбегала к этому человеку и норовила всегда ухватить за половой орган. Это всегда заканчивалось тем, что израненного человека относят в амбулаторию, а затем истребляют. Больных не лечили. Больных и слабых отправляли в лазарет, то есть на расстрел.
В октябре того же 1942 года один еврей из числа заключенных убил унтершарфюрера Макса Белла[756]. За то, что последний глумился над его женой. В тот же день по приказанию коменданта, фамилии которого не помню, Франц Курт застрелил этого еврея и еще четверых на глазах у всех. Вечером расстреляли за это же еще 10 заключенных, а утром следующего дня 60 человек. Как-то в апреле месяце 1943 года в сортировочный барак «А» зашел обершарфюрер Кутнер. Он заметил, что один из рабочих евреев сидит вялый, не работает. Он спросил у него причину бездействия. Тот ответил, что болен и просит отправить его в лазарет. Кутнер ответил, что не может этого сделать. На следующий день он вызвал этого больного и сказал: «Вчера ты хотел идти в лазарет – немец не хотел. Сегодня ты не захочешь – я хочу» и отправил его в наш пресловутый лазарет на расстрел.
В феврале месяце 1943 года, я помню, двух новых евреев расстреляли за то, что, не имея дров для приготовления пищи, они порубили две деревянные носилки.
Что же касается избиения хлыстом, каждому из нас попадало ежедневно.
Вопрос: Перечислите всех лиц из персонала этого Треблинского лагеря № 2, виновных как непосредственные исполнители в осуществлении варварского плана уничтожения еврейского населения.
Ответ: 1) Оберштурмфюрер Хималя – комендант лагеря, который приложил много сил для того, чтобы усовершенствовать всю эту машину истребления людей. Любил во всем порядок и сурово наказывал, если что-либо ему не нравилось.
2) Унтерштурмфюрер Франц Курт – ближайший помощник коменданта. Отличался своей жестокостью. За отличную «службу» выслужился с чина обершарфюрера до унтерштурмфюрера, перескочив один чин.
3) Унтершарфюрер Миля – ведал приемом прибывающих эшелонов. До германо-польской войны добровольно приехал из Америки в Германию и поступил на службу в «СС» – части.
4) Шарфюрер Пост – руководил вахманами-украинцами, проводил среди них занятия.
5) Обершарфюрер Кутнер – шеф лагеря. Руководил работой рабочих команд. Своей свирепостью, издевательствами не уступал Францу Курту. Он без всякой причины избивал людей, многих рабочих-евреев отправил на расстрел.
6) Штабшарфюрер Штади – руководил канцелярией лагеря, временами замещал коменданта. До германо-польской войны жил в гор[оде] Луч[757] (Польша). Низенький, толстый, со звериной физиономией, вмешивался во все дела. По его, главным образом, расстреляли двух поваров за то, что последние разбили две носилки.
7) Унтершарфюрер Шмидт – шеф «бани», непосредственно руководил процессом умерщвления сотен и тысяч людей в «банях» – душегубках.
8) Обершарфюрер Кароль – шеф отделения по сжиганию трупов. Под его руководством и при его непосредственном участии происходило массовое сжигание трупов для сокрытия преступного истребления еврейского населения в Треблинском лагере.
9) Шарфюрер Матис[758] – заместитель Кароль.
10) Унтершарфюрер Буцков – ведал переноской трупов из камеры к ямам. Проявлял исключительную верность своей службе.
11) Унтершарфюрер Леернер – работал во 2 отделении, у трупов. Жестоко избивал рабочих, не поспевавших при переноске трупов.
12) Унтершарфюрер Флориан – надсмотрщик по переноске трупов. Рьяно выполнял возложенные на него обязанности, избивал рабочих плетью. До германо-польской войны жил в Шленском воеводстве (Польша).
13) Унтершарфюрер Мита[759] – последний шеф «лазарета», в котором происходили расстрелы рабочих лагеря. Его прозвали дьяволом. Ни в чем не повинных людей лишал жизни.
14) Унтершарфюрер Мен[т]ц – первый шеф «лазарета», где расстреливали больных и ослабевших рабочих-евреев, до германо-польской войны жил в г[ороде] Быдгощь[760] (Польша).
15) Унтершарфюрер Пауль Бредов[761] – шеф сортировки барака «А». Принимал активное участие в ограблении прибывающих в лагерь людей. Под его руководством сортировалась, упаковывалась и отправлялась в Германию одежда.
16) Унтершарфюрер Сидов – шеф маскировки лагеря.
17) Унтершарфюрер Шифнер – шеф над столярами и слесарями. Немец из Судетской области.
18) Унтершарфюрер Зейфнер – выполнял различные полицейские и хозяйственные функции.
19) Унтершарфюрер Рум – шеф барака № 1 сортировки. Принимал непосредственное участие в ограблении прибывающих.
20) Унтершарфюрер Генз[762] – шеф транспортной группы лагеря. Был занят приемом приходящих элементов.
21) Шарфюрер Билиц[763] – имел те же задачи.
22) Унтершарфюрер Сухомиль – шеф сортировки денег. В его распоряжении была касса, в которой отбирали у евреев все их документы, золото и деньги. Судетский немец, провокатор, втирался в доверие заключенных, а затем обо всех своих разговорах с ними рассказывал Курту. За этим следовали расстрелы.
23) Обершарфюрер Людвиг – работал в «бане» – душегубке, одновременно с этим работал в качестве шофера.
24) Унтершарфюрер Мецинк – начальник продовольственной службы лагеря.
25) Шарфюрер Пецингер[764] – был занят переноской и сожжением трупов.
26) Унтершарфюрер Цепп – шеф женской раздевалки, где отбирали вещи женщин-евреек и откуда последних силой направляли в «баню». Проявлял насилие, избивал женщин и детей.
27) Цугвахман Штрубе – старший вахман, немец с Волги. Под его руководством вахманы чинили жестокие расправы над заключенными, непосредственный исполнитель всех замыслов Франц Курта по расстрелу людей.
28) Цугвахман Александр Егерь, немец из России. Был старшим взвода вахманов.
29) Цугвахман Бидерман, немец из Поволжья, ведал хозяйством вахманов-украинцев.
30) Цугвахман Шульц – писарь штаба.
31) Цугвахман Регоза – украинец из Польши, командир взвода вахманов.
32) Цугвахман Манжук – поляк из г. Петркова, работал при гауптвахте.
33) Цугвахман Лох – командир взвода, поляк из Варшавы.
34) Цугвахман Рибертус – командир взвода, немец из Польши.
35) Вахман Василий Воронков – убил множество беззащитных людей, русский.
Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.
Записал следователь В[оенной] п[рокуратуры] ст[арший] л[ейтенан]т юстиции /подпись/ [Юровский]
Вопрос: Кроме еврейского населения, истреблялись лица других национальностей?
Ответ: Кроме евреев, истребляли еще цыган. Истреблено было за время моего пребывания в лагере 1 000–1 100 цыган.
Вопрос: Известно ли Вам, кто из ответственных правительственных, фашистских, эсэсовских чиновников приезжал в лагерь?
Ответ: В октябре месяце 1942 года, когда я работал во 2-ом отделении лагеря, прилетел на самолете Гиммлер. В сопровождении других лиц он осмотрел ямы, полные трупов, причем весь этот обход длился всего несколько минут. Ничего не сказав, он поспешно удалился.
Видно было по всему, что это какой-то высший эсэсовский чин. Узнал я о том, что это был Гиммлер, от одного немца и вахмана. Я помню, как этот немец выругался, сказав при этом: «Черт подери, Гиммлер пришел, а они никто не работают».
Несколько раз из Берлина и Люблина приезжали эсэсовские генералы. Фамилий их я не знаю. Больше добавить ничего не могу. Записано верно и мне прочитано /подпись/.
В[оенный] след[ователь] ст[арший] л[ейтенан]т юст[иции] /подпись/ [Юровский]
2.12. Дополнительный протокол допроса Менделя Коритницкого. Стердынь, 26 августа 1944 г.
Г[ород] Стердынь Соколувского повята 1944 года сентября 26 дня. Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й армии ст[арший] л[ейтенан]т юст[иции] Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:
Коритницкий Мендель (далее известно)
Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
В дополнение к данным мной показаниям сообщаю:
I. Как я вспомнил, комендантом лагеря № 2, в котором я пробыл с июля 1942 по август 1943 года, был не Хималя, а оберштурмфюрер Отто Штангель[765], немец из города Дрездена. Хималя часто бывал в лагере, но дальнейшее его положение мне не известно.
Отто Штангель на этом поприще завоевывал себе карьеру. Он отличался свирепостью и исключительным педантизмом в тех делах, которые были связаны с умерщвлением людей. Очень часто он отсутствовал в лагере. В это время он занимался вылавливанием евреев в различных городах и деревнях.
Первые семь месяцев при мне он был оберлейтенантом жандармерии, а затем ему было присвоено звание оберштурмфюрера «СС».
Для того, чтобы понять его заслуги в деле проведения гитлеровского плана уничтожения еврейского населения, следует учесть, что получить офицерское звание СС было нелегким делом.
В числе других лиц из персонала лагеря я вспомнил:
1) Унтершарфюрера Адольфа (фамилии не знаю) – служил во втором, трудовом отделении лагеря;
2) Унтершарфюрера Густава[766] (фамилии не знаю) – служил при сжигании трупов.
Франц Курт в отсутствии Штангеля оставался за него.
II. В октябре месяце 1942 года в лагерь прибыл мотор для десятикамерного здания-душегубки. Я принимал участие в переноске этого мотора. Нас было человек 15, и этого оказалось недостаточным для того, чтобы его поднять. Пришлось пользоваться рельсами. Поэтому можно себе представить, что мотор был больших размеров. Хорошо знаю – это был французский мотор. Фирмы не запомнил.
Больше добавить ничего не могу. Записано верно и мне прочитано /подпись/.
Военный следователь в[оенной] п[рокуратуры] 65-й а[рмии] /подпись/
2.13. Протокол допроса Францишка Зомбецкого, дежурного станции Треблинка в 1941–1944 гг. Станция Треблинка, 24 сентября 1944 г.
1944 года сентября 24 дня ст[анция]Треблинка. Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции Мазар допросил в качестве свидетеля:
Зомбецкого Францишек Франциевича, 1907 года рождения, проживающего на ст[анции] Треблинка, находящейся на ж[елезно]дор[ожном] участке Седлец – Малкиня. Нач[альник] станции, по национальности поляк, имеющего образование 7 классов.
Свидетель об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
Станция Треблинка находится на ж[елезно]-дор[ожном] участке Седлец – Малкиня, в 12 километрах от ст[анции] Коссув-Лядский. В 2,5 километрах от ст[анции] Треблинка имеется ж[елезно]дор[ожная] ветка, которая отходит на песчаные карьеры. На ст[анции] Треблинка я работал с 19 мая 1941 года до августа 1944 года в качестве дежурного по станции.
В настоящее время я являюсь начальником этой станции.
В связи с тем, что я с 1941 года по 1944 год работал дежурным по станции, мне хорошо известно о том, как в период оккупации немцами этого района прибывали в организованный немцами Треблинский лагерь смерти эшелоны с людьми для уничтожения.
Примерно в сентябре месяце 1941 года немцами был отстроен Треблинский рабочий лагерь, комендантом которого являлся гауптман Фон-Ойпен[767]. В качестве строительных рабочих для строительства этого лагеря были привлечены немцами жители находящихся рядом населенных пунктов – поляки. В сентябре мес[яце] 1941 года в этот рабочий лагерь начали поступать заключенные. Они приезжали в вагонах, на автомашинах и прибывали пешком. Среди заключенных были главным образом евреи и поляки. Заключенные в этот лагерь использовались немцами на различных работах, в частности, они работали на ж[елезно]дор[ожных] путях, выгружали из вагонов уголь и другие прибывающие грузы, работали на песчаных карьерах и производили различные работы в самом лагере. Условия жизни заключенных были очень тяжелые. Работали они на тяжелых работах по 12 часов в день, а иногда и больше. Кормили заключенных очень плохо: давали им по 200 грамм хлеба в день и жидкий суп. Во время работы немцы издевались над заключенными, жестоко избивали их и очень часто убивали. Зимой 1941 года я видел, как со ст[анции] Малкиня шла группа заключенных по направлению в лагерь. Сзади себя они тащили за ноги обессиливших людей, одежда на них была порвана, и их тащили, по существу, голыми по снегу. Очень часто можно было видеть, как заключенные зимой ходили на работу босыми, без обуви и были очень легко одеты. Система пыток немцами была продумана. Это видно хотя бы из того, что летом в это время, когда было очень жарко, заключенных возили на работу на ст[анции] Малкиня в закрытых вагонах, двери которых плотно закрывались и внутри вагонов нечем было дышать, а осенью во время дождей заключенных возили на работу на открытых платформах. Немцы и вахманы, охранявшие заключенных, были всегда пьяны. Мне известно, что они заставляли есть людей рвоту, т. е. то, что они, будучи пьяными, вырыгали на землю, заставляя при этом заключенных лизать языком рвоту на земле. Убийства заключенных были очень часты. Немцы и вахманы в большинстве случаев убивали заключенных палками. Мне хорошо известен такой случай: летом 1943 года на ст[анции] Треблинка работала группа заключенных евреев. Один из заключенных настолько ослаб, что упал и корчился в предсмертных судорогах. Один из вахманов подошел к нему и, взяв толстую дубинку, со словами: «Ты живешь еще, собака» наступил ему ногами на грудь и дубинкой стал бить по голове, превратив голову в кровяную массу. В самом лагере ежедневно происходили расстрелы, многие умирали от голода, свирепствовала эпидемия сыпного тифа, от которого также многие умирали.
Этот Треблинский рабочий лагерь, организованный немцами, существовал до августа мес[яца] 1944 года, почти до момента освобождения этой территории от немецких оккупантов советскими войсками.
Однако немцы не ограничились созданием так называемого рабочего лагеря. Они рядом с рабочим лагерем создали второй лагерь, специально для уничтожения огромного количества людей, о чем я также хочу дать показания.
В мае мес[яце] 1942 года немцы начали спешно строить второй лагерь, используя для строительства этого лагеря в качестве рабочей силы заключенных из рабочего лагеря. Одновременно от ж[елезно]дор[ожной] ветки, идущей к песчаным карьерам, отводилась специальная ветка в этот вновь строящийся лагерь. Немцы спешили со строительством этого лагеря потому, как они говорили, что им распоряжением из Берлина установлен срок окончания строительства – 15 июня 1942 года. Как только началось это строительство, то были прибиты указатели, показывающие дорогу к месту строительства. На указателях было написано: «СС Зондеркоманда». Строительство лагеря было закончено в июле мес[яце] 1942 года. Ж[елезно]дор[ожная] ветка в лагерь была положена в июне мес[яце] 1942 года. В июле мес[яце] 1942 года на станцию Треблинка из Тирасполя прибыли два немецких железнодорожника по фамилии Клинцман Вилли и Эммрих Рудольф. По прибытию эти немцы заявили, что они будут работать на станции и будут направлять эшелоны в лагерь. 23 июля 1942 года на ст[анцию] Треблинка начали поступать эшелоны с людьми еврейской национальности, которые направлялись в организованный немцами лагерь смерти. Все эшелоны, которые приходили в лагерь смерти, обязательно проходили через ст[анцию] Треблинка, откуда по ж[елезно]дор[ожной] ветке направлялись в лагерь. Т. к. я работал дежурным по станции, то мне приходилось принимать эти эшелоны и направлять их в лагерь. В каждом прибывшем эшелоне было, как правило, по 60 вагонов с людьми. Прибывший эшелон разбивали на три части по 20 вагонов, и эти каждые 20 вагонов отвозились в лагерь смерти имевшимся на ст[анции]Треблинка специально выделенным для этой цели паровозом. Этот паровоз всегда стоял на станции и поджидал прибытия эшелона. Происходило это так: прибывает эшелон, немцы Клинцман и Эммрих отцепляют первые 20 вагонов с людьми, прицепляют их к специальному паровозу и отправляют в лагерь. В лагере эти 20 вагонов разгружали и привозили этим же специально выделенным паровозом обратно. Затем следуют в лагерь другие 20 вагонов и т. д. Делалось это так, потому что площадка в лагере, где выгружались люди, была рассчитана на одновременный прием не более чем 20 вагонов. После того, как из всех вагонов в лагере были выгружены прибывшие люди, то эшелон порожняка формировался и уходил. На подачу каждых 20 вагонов в лагерь, разгрузку их от людей и подачу этих 20 вагонов обратно на ст[анцию] Треблинка уходило времени не более 2 часов. Весь эшелон разгружали в лагере и вновь сформировывали на станции для отправки (порожняком) в срок, примерно, 5 часов. Эшелоны, привозившие в лагерь смерти людей для уничтожения, состояли, как правило, из товарных вагонов. Двери вагонов были плотно закрыты, окна были замотаны колючей проволокой. Каждый эшелон охранялся группой вахманов в количестве до 40 человек. Каждый вагон был битком набит людьми. На вагоне (каждом) мелом было написано, сколько в нем находится людей. В вагоне перевозилось до 200 чел[овек], в связи с этим было ужасно душно. Люди, находившиеся в вагонах, раздевались догола, через окошки просили передать им воды. Охранявшие вагоны вахманы: немцы, украинцы и латыши – брали драгоценности и деньги, обещая дать попить, но в большинстве случаев ценности забирали, но воды почти не давали. Вахманы, охранявшие вагоны, были пьяны и в ответ на крики людей, находившихся в вагонах, о том, чтобы дать воды, открывали по вагонам стрельбу. Очень часто эти вахманы стреляли по вагонам с людьми без всякой причины. Когда на станцию приходил эшелон с людьми для уничтожения в лагере смерти, то шла непрерывная стрельба. Это, как я уже сказал выше, пьяные вахманы стреляли в людей, находящихся в вагонах. Обычным явлением считалось то, что в большинстве вагонов каждого эшелона были трупы людей, умерших от невыносимых условий в вагонах и убитых вахманами. Немцы не считались ни с чем. В таких кошмарных условиях они перевозили в лагерь и женщин, которые по дороге в вагонах рожали детей, погибая или в вагонах, или затем в лагере смерти. Мне запомнился такой случай. В августе или в сентябре 1942 года эшелон с прибывшими людьми прибыл на ст[анцию] Треблинка. Прибыл вечером, и лагерь этот эшелон не принимал до утра следующего дня. Ночью заключенные в нескольких вагонах разорвали проволоку, которой были запутаны окна в вагонах, и пытались бежать, но пьяные вахманы открыли стрельбу и многих убили.
Все пути железной дороги станции были завалены трупами. На другой день потребовалось три платформы, чтобы увезти эти трупы.
Некоторые заключенные, не зная, куда они прибыли, через окошко вагона спрашивали: «Где большой город Треблинка, где мы должны работать на заводах». Другие спрашивали: «Где колония Треблинка, где мы должны получить землю и работать».
Когда люди узнавали, что их ждет смерть, то в вагонах начинались плач и крик. В этих случаях вахманы стреляли по вагонам и убивали людей.
Начиная с 23 июля 1942 года ежедневно до августа мес[яца] 1943 года на станцию Треблинка прибывало от одного до четырех эшелонов. Людей в каждом вагоне было от 100 до 200. В большинстве вагонов было по 100–120 человек. В каждом эшелоне, как правило, было по 60 вагонов, но были эшелоны, составленные из 45–50 вагонов. Таким образом, каждый эшелон привозил от 5 до 6 тысяч человек.
В течении года функционирования лагеря смерти было три перерыва по две-три недели, когда эшелоны не поступали. Месяцев же десять в общей сложности ежедневно поступало от одного до четырех эшелонов, груженных людьми для уничтожения в лагере смерти.
Работая все это время дежурным по станции и принимая эти эшелоны, я смело утверждаю, что десять месяцев ежедневно в среднем приходило по два эшелона и в каждом эшелоне привозилось от 5 до 6 тысяч человек, в том числе женщин и детей, для уничтожения в лагере смерти. Я категорически утверждаю, что через ст[анцию] Треблинку в лагерь смерти для уничтожения было перевезено не менее 3 миллионов человек[768]. При этом надо иметь еще в виду, что в лагерь смерти люди для уничтожения привозились не только по ж[елезной] дороге, но также и автомашинами и приводились пешком.
Первое время эшелоны с людьми поступали из Варшавы и из других городов и населенных пунктов Польши, а затем наряду с поступлением эшелонов из населенных пунктов Польши эшелоны поступали из Германии, Греции, Болгарии, Чехо-Словакии, Австрии и из таких городов, как Белосток, Гродно и Волковыск.
О том, что эшелоны с людьми для уничтожения приходили из указанных выше государств, мне известно из разговоров с немцами, рассказов самих прибывающих в эшелонах людей, а также из следующего: в тех случаях, когда прибывали эшелоны из Болгарии и Греции, то у коменданта эшелона имелись билеты на каждого привезенного человека. Эти билеты немцы отбирали у комендантов эшелонов и отправляли в дирекцию ж[елезной] дороги в г[ород] Краков. В тех случаях, когда ожидалось прибытие эшелонов из Германии (в том числе и из Австрии), из Польши и из городов Белоруссии, то поступала телеграмма с указанием, откуда следует эшелон. Евреи, привозимые из Германии, в большинстве случаев прибывали в эшелонах, составленных из пассажирских вагонов.
Массовое поступление эшелонов с людьми прекратилось после имевшего место 2 августа 1943 года в лагере смерти восстания заключенных. После этого в лагерь прибыло только пять эшелонов. Много эшелонов с евреями проходило на Люблин, в лагерь Майданек.
Вопрос: Что Вам известно о самом лагере смерти?
Ответ: Мне лично не приходилось бывать в лагере смерти, но из рассказов немецких железнодорожников я знаю, что там была создана видимость станции. Были установлены надписи: «На Белосток», «На Волковыск», «Товарная касса», «Железнодорожный мастер», «Дежурный по станции» и др. Каким способом уничтожались люди в лагере смерти, мне не известно. Когда жгли трупы, а это было почти все время существования этого лагеря смерти, то пламя было видно очень далеко и воздух был насыщен запахом горевшего мяса. Дышать было тяжело.
Вопрос: Имелся ли какой-либо учет прибывающих эшелонов на станцию?
Ответ: Каждый прибывший и приходящий эшелон отмечался дежурным по станции в книге учета проходящих поездов. Эти книги находились в помещении станции, которая была сожжена при отступлении немцами.
Вопрос: Кто являлся начальником ст[анции] Треблинка в период функционирования лагеря?
Ответ: До февраля м[еся]ца 1943 года начальником станции был Проницкий Юзеф, который был переведен в Варшаву. С февраля 1943 года до августа 1944 года начальником станции был Кузминский Юзеф. В настоящее время работает на ж[елезно]дор[ожной] станции Седлец.
Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно и мне вслух прочитано на понятном для меня русском языке, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
2.14. Допрос Брони Теперман о процессе уничтожения евреев в лагере смерти Треблинка в 1943 г., 26 сентября 1944 г.
26 сентября 1946 г[ода] военный следователь военной прокуратуры 65-й армии гвардии старший лейтенант юстиции Малов с соблюдением ст. 162–168 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля:
Теперман Броня Берковна, 1920 г[ода] рождения, уроженка города Варшавы, еврейка, домохозяйка, образование 9 классов, жительница гор[ода] Данциг. Об ответственности за дачу ложных показаний по статье 95 УК РСФСР предупреждена /подпись/.
22 июля 1942 г[ода] из Варшавского «Гетто» немцы начали брать евреев и эшелонами отправлять из Варшавы. Перед отправкой объявляли, что можно брать с собой 15 кг багажа и что евреев отправляют на Восток, где они будут работать. До 20 января 1943 года я скрывалась в Варшаве, а 20 января 1943 г[ода] во время облавы меня схватили, посадили в товарный вагон, входящий в состав эшелона, и отправили в Треблинский лагерь, куда я прибыла 22 января 1943 года. Когда в лагере нас выгружали из вагонов, то я видела, как из нашего эшелона выносили много трупов убитых и задохнувшихся во время пути евреев.
По прибытию в лагерь всем из вагонов предложили быстро выйти и женщинам отправиться налево к бараку, а мужчинам направо. Затем всем выдали веревочные шнурки для того, чтобы связать обувь, которую предложили снять. После того, как обувь была снята, женщинам предложили раздеться догола. Затем в специальном помещении им остригли волосы и парами направили по аллее, огороженной соснами. Аллея была обсыпана песком. Одновременно следовали и голые мужчины. Стоял ужасный крик и плач. Маленькие дети спрашивали у родителей, «куда нас ведут». При этом немцы и вахманы избивали людей нагайками, палками и кололи кинжалами. После того, как я сняла обувь, меня как портниху, единственного человека из этого эшелона, оставили и направили на работу. В момент, когда раздевали мужчин, один еврей схватил гранату, которую он привез с собой в кармане, и бросил ее в немцев и убил двух. После этого началась стрельба, и было убито много евреев, а остальных избили и погнали в «баню». Все это происходило зимой, когда был мороз и снег. В этом лагере, который немцы между собой называли «Tot lager», т. е. «лагерь смерти», я находилась до 2 августа 1943 года, т. е. до момента восстания.
Условия жизни рабочей команды, состоящей из евреев, были очень тяжелые, работали по 12 часов. Кормили супом из нечищеной картошки и немного хлебом. В процессе работы евреев, выделенных в рабочую команду, избивали до смерти нагайками и палками и расстреливали. Всех ослабленных отправляли в так называемый «лазарет», где убивали. Я работала в портняжной мастерской до 15 июля 1943 года, после чего была переведена в отделение лагеря, где производилось умерщвление людей в «банях» и сжигание трупов. В этом отделении я работала на кухне в бараке рабочей команды, которая занималась вытаскиванием из бань трупов и сжиганием их. Рабочая команда, выделенная из евреев для этой цели, состояла из 256 евреев. Всего в этом отделении лагеря я работала до 2 августа 1943 г[ода]. Работая в этом отделении лагеря, мне приходилось видеть, как загоняли людей в бани для удушения и как вытаскивали трупы удушенных в «банях» людей. Для удушения людей имелось два здания, построенные из кирпича, в которых имелись кабины для удушения людей. Мне приходилось бывать в здании, состоящем из трех кабин. Кабины имели кафельный пол. Стены до половины тоже были выложены кафельными плитками. Потолок был цементированный. Внутри кабин проходили трубы от мотора, по которым в кабины шел отработанный газ мотора. Мотор стоял в помещении рядом с кабинами. Однажды мне удалось осмотреть этот мотор, и я точно запомнила, что на нем была надпись «Citroen», французской фирмы. На полу кабин были сделаны канавки для стока крови. В случае, когда мотор портился, удушение производилось хлорной известью. Я сама видела банку с хлорной известью, стоявшей около «бань», и как хлорную известь в ведрах поднимали на крышу «бань». В этих случаях трупы людей, которые вынимали из кабин, были посиневшие. В каждую кабину загоняли 300–400 человек. О том, что это была хлорная известь, мне было известно потому, что из этой бочки сама брала известь для стирки белья, чтоб белье было белое. Мужчины, которые вынимали из кабин трупы, говорили, что после удушения людей хлорной известью в кабинах чувствовался запах хлора. Сжигание трупов производилось на специальных установках, состоящих из рельс, положенных на камни. На рельсы укладывали трупы в первую очередь женщин, которые горели лучше. Поджигали сосновыми дровами, которые, чтоб они лучше горели, поливали горючей жидкостью. Трупы жгли день и ночь. Сжигались трупы как вновь удушенных людей, так и выкопанных из ям ранее удушенных людей. Дышать было невозможно, трупным запахом был заполнен воздух и пропитана одежда людей. Мне известно, что немцами велся учет уничтоженных людей. При сжигании трупов один человек из рабочей команды специально подсчитывал, сколько приносили из «бани» трупов для сжигания. Сведения эти подавались немцу Артуру Матес, который являлся начальником отделения лагеря, где уничтожались люди. Начальником всего «лагеря смерти» был гауптштурмфюрер Отто Штангель. До него начальником лагеря был доктор Эберт. За две недели до восстания в лагере немцами был дан залп. Сами немцы говорили, что залп был дан в честь уничтожения 3,5 миллиона евреев[769].
Вопрос: При каких обстоятельствах Вам удалось бежать из лагеря?
Ответ: 2 августа 1943 г[ода] в лагере произошло восстание, во время которого я вместе с другими заключенными и бежала из лагеря.
Больше показать ничего не могу.
Протокол записан с моих слов правильно и мне прочитан /подпись/.
Допросил Военный следователь гв[ардии] ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/
Допрос производился при участии зам[естителя] Военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майора юстиции /подпись/ [Мазор]
2.15. Протокол допроса Самуила Райзмана о функционировании лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 26 сентября 1944 г.
Гор[од] Венгрув[770] 1944 года сентября 26 дня. Военный следователь в[оенной] п[прокуратуры] 65[771] а[армии] ст[арший] лейт[енант] юстиции Юровский допросил нижепоименованного в качестве свидетеля, который показал:
РАЙЗМАН САМУИЛ ЯКОВЛЕВИЧ, 1922 года рождения, уроженец и житель го[ода] Венгрова, еврей, образование среднее, руководитель лесопильного экспортного завода[772] в г[ороде] Варшава
Об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
По существу дела показал:
С 27 сентября[773] 1942 года до 2 августа 1943 года я был заключен в Треблинский лагерь № 2, совершенно справедливо получивший название «лагеря смерти». Много, очень много за время пребывания в лагере мной перенесено, прочувствовано и видено. Многое из того, с чем я сталкивался, сохранилось в моей памяти. Более того, мне удалось вынести из лагеря мои записи, которые я вел в течение всего времени пребывания в лагере. Будучи в составе созданной в лагере из заключенных-евреев конспиративной организации, я вел записи, характеризующие всю деятельность этого адского комбината смерти. Подобные заметки делали и другие организаторы этой конспиративной группы по подготовке к восстанию – инженер из Варшавы Галевский, Курлянд и Розенблюм[774].
Мы полагали, что если хоть одному из нас удастся бежать из лагеря, собранный нами материал в определенное, желанное нами время станет достоянием представителей международного правосудия. Розенблюм убит, Галевский и Курлянд, по всей вероятности, в Варшаве. Таким образом, в настоящее время единственным человеком, обладающим ценнейшими правдивыми и точными данными об осуществленном немцами в Треблинке в лагере № 2 своего чудовищного плана расового умерщвления еврейского населения из различных государств Европы, пока являюсь я. Этим самым прошу поверить тому, что все конкретные примеры и цифры, о которых я желаю показать, – правильное, неискаженное отражение действительности. Собирание этого материала в конспиративных условиях – клад коллективного труда группы заключенных лагеря в течение нашего годичного пребывания в нем.
С 1937 года до момента моей отправки в Треблинский лагерь – сентябрь 1942 года безвыездно я проживал в г[ороде] Варшава, где работал в качестве руководителя бюро «Заморского товарищества экспорта-импорта Медзижецкий и Ко». С октября месяца 1941 года находился в созданном немецкими властями еврейском гетто[775]. В июле месяце 1942 года властями было широко объявлено о том, что все евреи, независимо от возраста, будут переселяться на Восток. Одновременно с этим территория гетто была опоясана значительной сетью охранных постов. Службу охраны несли немецкие солдаты и вахманы-украинцы. Этим первым своим шагом немцы лишили всех тех, кто проживал в гетто, возможности общаться с внешним миром. В последней декаде июля месяца началось выселение евреев. В специально вывешенных поэтому новых объявлениях оповещали, во-первых, о том, что на Востоке будет гарантирована работа и хлеб, во-вторых, о том, что каждому разрешено захватить с собой все драгоценности и деньги и, кроме того, до 15 килограммов прочих вещей.
Следует признать, что в то время мы не были обеспокоены своей судьбой. Каждый из нас верил в то, что где-либо на территории России нам будет значительно легче. Ни у кого из нас это немецкое предприятие не вызывало никакого сомнения[776]. Тем более голод, охвативший гетто, и значительная заболеваемость и смертность, вызванные этим голодом, – все это до некоторой степени даже толкало людей к тому, чтобы по-быстрее уехать. Жизнь в гетто стала невыносимой, и поэтому неслучайно среди жителей гетто находилось немало добровольцев эвакуироваться на Восток. С первых же дней эшелоны увозили по 6–10 тысяч человек. Люди брали из вещей все то, что было в их силах на себе перенести и, конечно, значительно больше установленной нормы – 15 кг. Веса вещей, по вполне понятным причинам, никто при погрузке не проверял.
Первые дни немцы вывозили стариков, детей, женщин и мужчин, не связанных с работой на немецких предприятиях. Работавшие на немецких фабриках и мастерских некоторое время оставались. Немцы предприняли такой маневр: как только началась отправка евреев из гетто, они стали захватывать принадлежавшие евреям предприятия, мастерские и различные учреждения, объявив при этом набор рабочей силы, гарантируя всем поступившим на работу оставление в Варшаве. От вступающего для работы в предприятие они требовали паевого взноса в сумме 10–15 тысяч злотых. С неимоверным трудом люди выполняли это условие, и многие поступили на работу в германские фирмы только лишь для того, чтобы остаться в родном городе. И тут во всей наготе обнажился обман, к которому постоянно прибегали немцы.
По улицам гетто день и ночь рыскали грузовики, наполненные людьми, отвозимыми на станцию. Немцы производили бесконечные облавы. То они насильно увозили семью, оставляя временно основного работника – главу семьи, то они оцепляли предприятие, объявляли их юридически неоставленными[777] и оттуда на машинах всех работников увозили на станцию, оставляя семьи.
Эти уродливые формы эвакуации испытал и я. 6 сентября я возвратился с работы, и оказалось, что жену немцы увезли. Мой пример не единичный – это достаточно распространенное явление. Так, в течение двух месяцев длилось выселение евреев из варшавского гетто. Из 600 тысяч евреев, живших в гетто, к 27 сентября, то есть ко дню моего отъезда из Варшавы, оставалось, как мне впоследствии в треблинском лагере сказал доцент Варшавского медицинского института, до 30 тыс.
27 сентября 1942 года владелец предприятия, в котором я работал, Вильгельм Тебенс (Wilhelm Toebbens) собрал всех рабочих и объявил нам, что нам следует сойти во двор, где проверят только наши документы, и мы сразу же возвратимся на работу. Он дал даже при этом честное слово и предупредил, что нет никакой необходимости переодеваться, так как мы во дворе не задержимся. В отделе, где я работал, было 36 человек. Мы вышли во двор в своем рабочем костюме. На дворе к этому времени из ряда других отделов собралось около тысячи человек. Тогда же мы заметили нескольких вооруженных эсэсовцев, которые садили на машины по 50–60 человек и отправляли их на станцию. В числе прочих был увезен и я. Эшелон, состоящий из 60 вагонов, был готов к нашему приему. В каждый из вагонов было погружено по 120 человек. Никто из нас кроме своего рабочего костюма ничего не имел. Весь день мы ничего не ели и при себе не имели ни кусочка хлеба. Расстояние от Варшавы в Треблинку эшелон покрыл в 16 часов. В вагоне было настолько тесно, что не только прилечь, но даже присесть никто не имел возможности. Духота была невероятная. При таком скоплении людей в вагоне было одно небольшое смотровое окошко. Жажда особенно мучила нас всех нас. Воду получать извне нам было запрещено строжайше. А в тех случаях, причем очень редких, когда охранявшие вагон вахманы передавали нам по полстакана воды, они брали большие деньги и золото.
Эшелон остановился на станции Тлущь. Одна из работниц нашего предприятия, Эсфирь Фридман, была в обморочном состоянии, и когда я сказал об этом вахману, он потребовал у меня 500 злотых за полстакана воды. На следующей станции все имевшие золотые часы отдали их за стакан воды. Большая часть не имела ни денег, ни часов.
В пути до станции Треблинка от отсутствия воды и нехватки свежего воздуха умерло трое женщин и двое мужчин. Среди них Эсфирь Фридман и Регина Серок. Весь путь не прекращалась стрельба. В нашем вагоне никто не знал, что нам предстоит, куда мы едем. Но в других вагонах, видимо, некоторые были в этом определенным образом осведомлены и поэтому, естественно, всячески через смотровое окно, путем выламывания досок стремились вырваться из вагона. Вахманы жестоко подавляли малейшие попытки людей вырваться на свободу: без верного предупреждения расстреливали. Другие вели беспорядочную стрельбу по вагонам. Поэтому когда мы прибыли в Треблинский лагерь, почти в каждом вагоне оказывалось большое количество убитых, вагоны изрешечены от пуль. На перрон тогда вынесли из вагонов не менее 500 трупов.
Следует заметить, что на станции Треблинка, отстоящей от самого лагеря на расстоянии 3–4 километра, наш эшелон из 60 вагонов разделили на три состава. Я был в одном из первых 20 вагонов. Когда, прибыв в лагерь, дверь вагона отворилась, сразу же стала заметной какая-то необыкновенная суета на перроне, которую, нам было совершенно очевидно, создавали встречавшие нашу партию немцы и вахманы. Они беспорядочно бегали по перрону, что-то кричали, подгоняли нас – словом, создавалась сразу же такая обстановка, которая не давала возможности нам правильно сориентироваться в тех условиях, в которые мы попали, понять все то, что нас ожидает. Эти шум и суета были ничем иным, как психологическим моментом, глубоко продуманным и подготовленным немецкой администрацией лагеря. Не давая времени на размышление, тотчас же всех женщин отделили от мужчин. Женщин затем отвели к бараку, расположенному слева от площади, и приказали им снять сапоги, чулки, все это оставить у барака, а самим зайти в него.
Нам, мужчинам, предложили в течение одной-двух минут совершенно раздеться, причем тут же, на площади. Возле нас ходило до двух десятков немцев и вахманов, безудержно бивших палками за малейшее промедление. Один из немцев объявил нам, что все личные вещи, одежду, обувь, а также документы, деньги и драгоценности мы должны сдать на хранение на то время, которое будем в бане.
Уже тогда для всех нас создавшаяся ситуация стала ясной. Горы личных вещей у бараков, непрекращающийся гул экскаватора, трупный тяжелый запах, исходящий из другой части лагеря, – все это говорило с достаточной убедительностью об одном: нам предстоит умереть. Каждым из нас одолевало одно желание: умереть как можно быстрее. Каждому было ясно, что смерть неминуема, что смерть стережет нас, и, зная немецкую натуру, склонную к удлинению человеческих мучений, мы боялись, как бы эта процедура, подготовительная процедура, не была длительной.
Поэтому все мы задавали вопрос рабочим-евреям, проходившим мимо нас, не о способе избежать смерти, а о том, как долго придется терпеть мучения.
Когда я стоял уже раздетым, меня заметил мой знакомый, инженер Галевский из Варшавы, который исполнял в лагере обязанности старшины рабочей команды евреев. Он сейчас же отправился к начальнику лагеря и, вернувшись от него, предложил мне одеваться. Как он мне впоследствии рассказывал, я был тогда представлен начальнику лагеря как подходящая кандидатура в переводчики, так как я знаю несколько иностранных языков.
Из всего эшелона, 8 тысяч человек, таким образом были отобраны всего трое – я и два отличных мастеровых-сапожников. В течение нескольких минут всех остальных угнали в «баню». Я с группой рабочих-евреев получил задание переносить оставленную всеми на площади одежду в барак «А». Все это время мы без верного повода избивались вахманами-украинцами и немцами, следившими за каждым нашим шагом.
Били они без устали, били нагайками и палками, били так, что через полчаса, когда я встретился с двумя сапожниками из моего эшелона, друг друга мы не узнали. На лице было множество кровоподтеков, синяков, кровавых рубцов. У немцев эта процедура избивания вновь поступавших людей имела даже особый термин «Feuertaufe» («Огненное крещение»). Так мы проработали до 12 часов дня. За это время прибыл еще один эшелон из Ченстохова и Петркова[778]. Все повторилось с той же последовательностью. До 12 часов дня, таким образом, было отправлено в «баню» 16 тысяч евреев. Во время работы я разговорился с рабочими, которые уже некоторое время находятся в лагере. Они сказали мне, что всех нас ждет одна судьба – смерть, ожидать придется недолго – 8–10 дней, и затем наше место займут другие. Мне стало как-то не по себе.
Должен совершенно откровенно признаться, что тогда был в обиде на инженера Галевского, который не дал мне возможность сразу вместе со своими сотрудниками по предприятию окончить жизнь, лишив себя тем самым издевательств и мучений.
Пользуясь обеденным перерывом, я подошел к Галевскому и выразил ему свое недовольство опекунством, проявленным в отношении меня. Он мне коротко ответил: «Ты не спеши. Мы здесь кое-что сделаем. Если увидишь из других эшелонов людей, на которых можно надеяться, сообщи мне. Я постараюсь их спасти». И вот тогда у меня заискрилась надежда и вера в то, что удастся отомстить хоть чем-нибудь извергам. Я не думал тогда о своем спасении. Более того, я был уверен в противном. Однако мной самым серьезным образом стало одолевать стремление к мести. Поэтому весь остальной период моего пребывания в лагере был посвящен этой цели.
Галевский устроил меня в барак «А» на сортировку имущества, более конкретно – я собирал и сортировал очки. Несколько часов в день меня использовали для перевода текста документов умерщвленных людей с польского, русского, французского на немецкий. Таким образом мое пребывание в лагере было в значительной степени облегчено, я был в большей мере, чем ранее, огражден от систематической экзекуции, которой немцы и вахманы подвергали людей, и, главное, я смог больше наблюдать и работать в конспиративной организации.
29 сентября прибыл эшелон из Венгрува. Узнав об этом, я вышел к бараку для того, чтобы лучше разглядеть всех приехавших. Я родился в Венгруве, рос в Венгруве, здесь я провел свои лучшие школьные годы. В Венгруве была моя мать, сестра и два брата. И я увидел их там, в Треблинке[779], по пути к смерти. Мать, сестра и брат меня сразу же заметили. Мать схватилась за голову и подняла страшный крик. Я не помню, как и что произошло со мной. Я затем оказался на руках у одного приятеля. Он привел меня в чувство. В это время ко мне подошел вахман по имени Гриша и спросил, что произошло. Я собрал в себе последние силы, приподнялся и сделал вид, что ничего особенного. Потому что стоило мне проявить малейшие признаки болезненного состояния, я был бы немедленно отправлен в так называемый «лазарет». Лазарет – это яма, где расстреливали людей. Этот вахман все же собрался меня отправить в этот лазарет – он об этом совершенно недвусмысленно заявил, но спас меня подошедший к нам старший вахман по имена Сашка, единственный порядочный из всего персонала человек. В течение всего последующего периода времени я был занят той же работой: переводил документы убитых, сортировал имущество, грузил это имущество в вагоны.
Режим в рабочей команде был таков.
Вставали в 5 часов утра. В 6 часов поверка, и сразу же начиналась работа. Длилась она до 12 часов дня. Часовой перерыв на обед, и затем снова работать до 5–7 часов вечера. Однако таков распорядок при «нормальном стечении обстоятельств». Частенько приходилось работать значительно позже. Спали мы, все рабочие-евреи, в отдельном бараке. Нары были устроены в два этажа, на каждой из них по 24 человека. Грязь в этих помещениях была невыносимой. Воды немцы не давали. Из единственного расположенного на площади колодца рабочие-евреи могли брать немного воды только один раз в две недели. Даже в этом случае необходимо было обязательно получить разрешение немцев. Все остальное время, несмотря на характер нашей работы – постоянное соприкосновение с грязным тряпьем, старым имуществом, доступ к воде был категорически запрещен. И ничего странного нет в том, что вши были неотъемлемым спутником каждого. Утром мы получали по два стакана кофе. И, как правило, каждый из нас один стакан кофе оставлял для того, чтобы иметь возможность хоть слегка умыться. Надо учесть при этом, что получаемые нами два стакана кофе – это все, что составляло меню нашего завтрака.
В день получали по 200 граммов хлеба. Утром – кофе, в обед – суп, представляющий собой похлебку из воды и нескольких маленьких неочищенных картошек, на ужин тот же суп.
Эти санитарные условия жизни, голодный паек и непосильная при всем этом работа вызывали, естественно, значительную заболеваемость. Главным бичом стал сыпной тиф. Первое время при обнаружении малейших признаков заболевания унтершарфюрер Мите отправлял больного в «лазарет» на расстрел. Так было со всеми, без каких бы то ни было исключений. Несколько позже была создана «изба хатых» (изба больных). Только первые два-три дня поступавших в нее больных лечили. Все последующее время больные очень короткое время задерживались в этой «избе хатых», а затем Мите всех их отправлял в «лазарет». Я помню, однажды двадцать пять рабочих, тяжело заболевших сыпным тифом, послали утром в «избу хатых». К вечеру никого из них в ней не оказалось – все ушли в «лазарет». Насильно немцы держали при себе известнейшего в Варшаве ларинголога доктора Юлиана Харанжицкого[780], он, как и мы все, был заключенным, но немцы эксплуатировали его глубокие познания в области медицины и прибегали к его помощи, потому что своих врачей у них не было. Доктор Харанжицкий заявил немцам, что недопустимо при полном сознании отправлять больных на расстрел. Тогда Мите приказал перед отправкой в «лазарет» усыплять людей. Причем усыплять даже тех, кого без труда можно было вылечить. Можно себе представить неимоверные страдания людей, которые оказывались в «избе хатых». Таким образом, людей лечили одним лекарством – пулей. Вот почему рабочие с высокой температурой, доходившей до 39 °С, выходили на работу. Однако тщетно они пытались скрыть свою болезнь. Мите обходил всех, пристально всматривался каждому в глаза и тем, у кого их болезненный вид выдавал, пальцем указывал дорогу в «избу хатых». Каждый день несколько десятков людей из рабочей команды прощались с жизнью. Их место занимали вновь прибывшие в лагерь. Сама работа происходила под нагайками. Немцы и вахманы били кнутами по малейшему поводу и без всякого повода, били за прошлое, за настоящее и будущее. Все мы ходили постоянно со следами побоев.
Ежедневно в лагерь прибывало по 3–4 эшелона по 60 вагонов в каждом. Были, конечно, дни, когда поступали 1–2 эшелона, однако это было исключением, а не правилом. В каждом эшелоне прибывали по 6–7 тысяч человек еврейской национальности.
Наша конспиративная группа, как я уже показывал, вела тщательный учет всего поступающего в лагерь контингента. Привозили в лагерь евреев из различных государств Европы:
Из собственно Германии поступило – 120 тысяч;
Австрии – 40 тысяч;
Польши – 1 500 тысяч;
Чехословакии – 100 тысяч;
России – 1 000 тысяч;
Болгарии и Греции – 15 тысяч.
Таким образом, с того времени, когда начали вести этот учет, 1 октября 1942 года по 2 августа 1943 года, в общей сложности в лагерь было привезено 2 775 000[781] мужчин, женщин, стариков и детей еврейской национальности.
На станции Треблинка эшелоны расцеплялись по три отдельных состава по 20 вагонов в каждом. Вел к лагерю этот состав специально вцепленный для этой цели паровоз. Перед въездом в лагерь происходила смена охраны эшелонов: те охранники, которые сопровождали эшелоны, в лагерь не допускались, они передавали свои функции вахманам лагеря. Когда открывали двери товарных вагонов (евреев из Польши и России привозили в товарных вагонах, из остальных государств – в пассажирских), оттуда раздавались страшные крики и стоны обезумевших, измученных людей. Из каждого эшелона выносили на перрон, а затем в «лазарет» для сожжения несколько сот трупов. По перрону рыскали из стороны в сторону десятки вооруженных немецких солдат и вахманов-украинцев. Они, по всему было видно, искусственно создавали излишнюю суетливость, на каждом шагу подгоняли людей. Создавалась такая паническая атмосфера, что выходящие из вагонов люди совершенно теряли голову, теряли всяческую способность разобраться в том, что происходило с ними и возле них.
Через несколько месяцев спустя после начала функционирования Треблинского лагеря № 2, когда весть о чудовищных злодеяниях, творимых немцами в этом адском комбинате смерти, дошла далеко за пределы лагеря и одно упоминание о Треблинке вызывало у людей западных страх, когда одно слово Треблинка среди отправляемых туда людей рождало протест и активное сопротивление, проявляемое в различных формах, немцы предприняли такой маневр.
Название лагеря «Arbeitslager» («Рабочий лагерь») сменили на «Obermeidan» («Главный Майдан»), и на площади сразу же за перроном была большая надпись «Obermeidan». Там же, на площади и строениях, расположенных поблизости от места выгрузки людей, были различные вывески и объявления, создающие видимость какой-то транзитной железнодорожной станции. Так, например, указатели «Белосток», «Волковыск», «пересадка на Восток», «касса», «информация», «телефон-телеграф», «железнодорожная мастерская», «вход воспрещен» и большие станционные часы.
Эта бутафория до некоторой степени успокаивала людей. Сразу же, как только люди выходили на площадь, их выстраивали, отделяли мужчин от женщин, первых уводили вправо, вторых – налево. Женщинам предлагали раздеть сапоги, чулки, все это связать и тут же возле барака оставлять. Затем их вводили в барак – раздевали. Там, подгоняемые нагайками, они должны были раздеваться догола, вещи оставлять в раздевалке, а при себе иметь документы, деньги и драгоценности.
Следует заметить, что на всем пути от эшелона до «бани» немцы всеми средствами подгоняли людей, не давая последним опомниться. Во второй части барака у всех женщин стригли волосы и предлагали следовать в баню. По пути в баню находилась касса, в которую каждый обязан был отдать свои документы, деньги и драгоценности. Мужчины раздевались на самой площади и, подгоняемые немцами и вахманами, относили свои вещи, документы, деньги и драгоценности в сортировочный барак. Затем их гнали в баню. Всех же больных или слабых мужчин и женщин, а также большую часть стариков и детей не пропускали через «баню». Их отбирали еще на площади и отводили в так называемый лазарет. Лазарет представлял собой яму размером примерно 25×5×3 метра, огражденную и прикрытую со всех сторон плотным рядом соснового молодняка. У входа стояли евреи с повязками «Красный крест». Их функция сводилась к тому, чтобы раздевать пришедших. После этого приходил шеф лазарета унтершарфюрер Менс[782] и из автомата всех расстреливал. Затем всех их бросали в большой костер. При этом не разбираясь в том, мертвых или живых предают сожжению. Из лазарета постоянно можно было слышать крики и стоны раненых, но недобитых стариков и детей, некоторых живьем бросали в огонь. Если матери входили в раздевалку с грудными детьми, унтершарфюрер Сепп[783] (Sepp), отличавшийся особой ловкостью при убийстве детей, выхватывал ребенка у матери, хватал его за ноги и с такой силой ударял ребенком об стену, что второго удара никогда не требовалось. Я сам несколько раз наблюдал за этими «упражнениями» Сеппа. Работая по сортировке очков, я имел сравнительно большую свободу передвижения, чем кто-либо другой из рабочих. Поэтому когда приходил эшелон из Варшавы, я всегда подходил к бараку, намереваясь найти знакомых.
Вот тогда я и замечал описанные мной выше случаи. За время моего пребывания в лагере я безвыходно находился в 1-м его отделении. Никакого абсолютно доступа во 2-е отделение, где располагалась «баня» и происходило сжигание трупов, я не имел. Вполне понятно, что меня как одного из организаторов конспиративной группы не могло не интересовать все то, что творилось по ту сторону ограды, там, где происходило само умерщвление миллионов людей. Я пользовался рассказами, правда, очень краткими, рабочих, по тем или иным причинам на незначительный промежуток времени попадавших на участок 1-го отделения. Очень много я беседовал на эту тему с доктором Харонжицким – одним из первых деятелей конспиративной организации, который особо интересовался методом умерщвления. Харонжицкий тоже не имел доступа к кабинам. Но из того, что было известно, он сообщил мне о следующем:
Людей большими партиями загоняли в кабины так называемых бань. Эти кабины герметически закрывались. Первое время умерщвление производилось путем выкачки оттуда воздуха, затем перешли к другому методу: отравление хлорным газом и циклон-газом. На территории лагеря был специальный склад с большим количеством (до 15 тонн) так называемого хлорена. Хлорен по своему внешнему виду представлял белого цвета камни. Ежедневно на моих глазах во 2-е отделение носили бочки этого хлорена[784].
Сосудов с «циклоном» я не видел. Однако периодически, редко на эшелонах прибывали закупоренные ящики, которые тот час же вахманами перевозились во 2-е отделение. Моторы при «банях» работали круглые сутки. Происходило ли там отравление угарным газом, я не слышал.
Первые месяцы, как мне рассказывали, трупы закапывали и покрывали земляным слоем. Причем дантисты сразу же, как только трупы выносили из камер, вырывали золотые зубы.
К моему приезду в лагерь трупы сжигали на примитивных печах. День и ночь пылали костры[785]. Клубы дыма так заволакивали небо над лагерем, что мы попадали в постоянную зону темноты. Смрад, запах жареного человеческого мяса так заполнял все поры нашего лагерного участка, так пропитал всю нашу одежду, что у каждого из нас создавалось впечатление, будто бы он живет на самих трупах, спит на трупах, ест на трупах. О количестве уничтоженных в лагере людей можно судить по количеству поступивших в лагерь, потому что из лагеря никто из них не выходил.
Немцам было мало умерщвлять людей. До того, как они отправляли человека в машину смерти, каждую оставшуюся у него до смерти минуту они использовали для самых отвратительных диких издевательств. Они пускали в ход все: физическое и духовное насилие, обман, ничем не прикрытый цинизм. Однако все это они любили облекать в форму шутки, забавы.
Я приведу только несколько примеров о фактах, свидетелем которых я был.
Из Вены прибыл поезд. Среди прочих была сестра знаменитого австрийского профессора психологии Зигмунда Фройнда, женщина лет 50[786]. Тут же на перроне она подошла к заместителю коменданта лагеря унтерштурмфюреру Курту Францу и обратилась к нему с просьбой определить ее на какую-нибудь легкую работу в канцелярию, потому что у нее нет сил и, кроме того, по специальности она бухгалтер. В поразительно вежливом тоне Франц попросил у нее документы личности. Просмотрев все документы, он учтиво ответил: «Да, вы действительно сестра Зигмунда Фройнда. Слушайте, это про изошла ошибка. Вы не подлежите выселению из Вены. Ничего, мы это исправим. Вы сдайте все свои вещи и драгоценности, помойтесь в бане, а затем первым же поездом я отправлю Вас домой». При этом он подвел ее к вывешенному на перроне расписанию поездов и в самом серьезном тоне высказывал свое мнение о целесообразности ехать одним поездом, а не другим. Никакого сомнения у этой несчастной женщины не могли вызвать эти джентельменски преподнесенные советы. Следуя им, она сдала Францу все свои вещи и отправилась в «баню», из которой больше не вернулась.
В мае месяце 1943 года в лагерь был привезен мой знакомый, доцент медицинского факультета Варшавского университета Штайн. Он представился коменданту лагеря гауптштурмфюреру Штенгелю[787] и обратился к последнему с просьбой устроить его на работу по специальности. Штенгель попросил его несколько минут подождать. Вскоре выходит Курт Франц со своей собакой по кличке Бари, пускает ее на Штайна, а сам стоит в стороне и, улыбаясь, наблюдает, как собака стала рвать куски мяса на теле Штайна. Полумертвого, всего в крови доцента Штайна на носилках отнесли в «лазарет» и там бросили в костер.
Однажды осенью 1942 года из прибывшего поезда вышел элегантно одетый мужчина. Бывший в это время на перроне гауптштурмфюрер Штенгель, увидев его, восторженно его отприветствовал и по-приятельски увел в канцелярию. Нас всех это крайне удивило, потому что этот приехавший был еврей. Штенгель заигрывал с ним. Через некоторое время они оба вышли из территории лагеря. Мы услышали выстрел. Штенгель зашел в лагерь один, без своего спутника, приказал забрать труп и отнести его «на огонь». Перед лазаретом мы принялись снимать его вещи и из документов увидели, что это был брат советского посла в Париже Сурица[788].
В тот же день Штенгель считал свой поступок верхом благородства, говорил нам, что с братом Сурица он встречался на какой-то международной конференции и по знакомству не хотел его отправлять в камеру.
Все отбираемые у сотен тысяч прибывающих с эшелонами людей имущество, личные вещи, деньги и драгоценности в специально отведенных для этой цели бараках «А», «В», «С» соответствующим образом сортировались и отправлялись затем в Германию.
Наша конспиративная организация имела своих представителей в отделах по сортировке и упаковке подлежащего отправке имущества (Розенблюм, Курлянд, Галевский и я), один из организации был надзирателем в отделе, там 12–15 человек были заняты сортировкой денег и драгоценностей, определением стоимости ценностей и их упаковкой. Причем ежедневно он должен был передавать немцам рапорт за день. Недельные отчеты он сообщал нам. Примерно один раз в неделю мы сверяли записи каждого:
С 1 октября 1942 года до 2 августа 1943 года было отправлено в Германию:
25 вагонов женских волос,
248 вагонов разной одежды,
100 вагонов обуви,
22 вагона нового текстильного материала,
46 вагонов аптекарских и химических препаратов,
12 вагонов различных инструментов ремесленников,
4 вагона хирургических и других врачебных инструментов,
260 вагонов одеял, подушек, ковров, пледов,
400 вагонов разных предметов (очки, золотые самопишущие ручки, гребни, посуда, портфели, зонтики и прочее).
Вывезено золотом около 120 миллионов в монетах русских рублей, французских франков, греческих драхм и дукатов и американских долларов.
Кроме того, вывезено 40 тысяч ручных золотых часов, 150 килограммов венчальных колец, 4 тысячи каратов бриллиантов по весу двух каратов каждая штука, несколько тысяч колье жемчугов, денег бумажных 2 800 000 американских долларов, 400 000 английских фунтов, 12 миллионов советских рублей, 140 миллионов польских злотых.
В это число не входят деньги (бумажные), сожженные умышленно членами конспиративной организации, и то, что персонал лагеря присваивал себе[789].
Вопрос: Перечислите лиц из персонала лагеря и дайте им краткую характеристику.
Ответ:
1) Оберштурмфюрер Штенгель – комендант лагеря, немец из Вены, осуществлял общее руководство всей деятельности лагеря. Отличался в грабеже поступавших в лагерь людей. Присваивал себе большое количество ценностей. Через каждые четыре недели получал двухнедельный отпуск, всегда увозил с собой изделия из драгоценных камней. По приблизительным подсчетам, вывез драгоценностей на несколько сот миллионов злотых.
2) Унтерштурмфюрер Курт Франц – заместитель коменданта, немец из Тюрингии. Это был наиболее жестокий, садистический тип. Ведал организацией порядка и дисциплины лагеря, он натравливал собаку на рабочих, после чего отправлял жертву на костер, специалист по подвешиванию за ноги, без верного повода убивал людей. Всегда демонстрировал свою боксерскую сноровку на беззащитных и больных людях.
3) Гауптшарфюрер Киха Китнер[790] – шеф рабочих, перед войной жандарм из Лейпцига[791]. Избивал рабочих, десятки отправил на расстрел.
4) Унтерштурмфюрер Мите – помощник шефа рабочих, немец, все свое время посвятил отбору богатых в «лазарет» – на расстрел.
5) Унтерштурмфюрер Сепп Хитрейдер – немец из Эльзас-Лотарингии, был непревзойденным специалистом по убийству детей.
6) Унтершарфюрер Менс – немец, шеф «лазарета», его специальность – расстрел больных, обессиленных людей, стариков и детей.
7) Унтерштурмфюрер Бредов – немец из Берлина, специализировался на избиении рабочих.
Я перечислил только тех лиц из персонала лагеря, с которыми я почти ежедневно сталкивался. Весь персонал немцев состоял из 38–40 человек. Остальные работали во 2-м отделении и в канцелярии.
Вопрос: Кто из высших фашистских чиновников приезжал в лагерь?
Ответ: Все находящиеся в лагере немцы принадлежали к СС-зондеркоманде. На печатях и документах был знак SD, что означает Sonderdienst («особая служба»).
Раза три-четыре за время моего пребывания в лагере приезжали генералы из Берлина и из Люблина[792]. Всех рабочих на это время загоняли в бараки.
Дважды, первый раз в сентябре месяце 1942 года, второй раз – в июле 1943 года, в лагерь приезжал Гиммлер. Подготовка к его приезду длилась в течение трех дней. Самолет в первый и второй раз садился на площади недалеко от лагеря. Гиммлер прибыл в сопровождении нескольких высших эсесовских чиновников. Много раз я видел в газетах и журналах его фотографии, и поэтому когда он появился в лагере, я и все другие рабочие тотчас же его узнали. Он произвел осмотр лагеря в течение 30–45 минут и затем уехал. Рабочие на это время были в бараках. Но дверь была открыта, и мы без труда могли его рассмотреть.
Вопрос: Каким образом Вам удалось бежать из лагеря?
Ответ: За несколько месяцев до восстания конспиративной организацией был снят хлебный слепок замка на складе вооружения. 2 августа 1943 года удалось открыть склад, вынести незаметно 25 автоматических ружей, 25 гранат и 20 пистолетов. Один из членов нашей конспиративной группы, исполнявший обязанности дезинфектора, вместо дезинфицирующего вещества обливал заранее предусмотренные планом к сожжению здания лагеря бензином. После первого сигнального выстрела здания были подожжены, со всех сторон было приведено в действие все оружие, которым мы обладали. Рабочие 2-го отделения разрушали проволочную ограду лопатами и ломами. Сразу же были убиты немцы – гауптшарфюрер Киха Китнер, унтершарфюрер Курт Зайдель[793][794] и ряд других. Двести заключенных бежали, остальные остались. Я был в числе двухсот. Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов верно и мне прочитано /подпись/.
Военный следователь, ст[арший] лейтенант юстиции /подпись/ [Хоровский]
2.16. Протокол допроса свидетеля Густава Боракса о лагере смерти Треблинка и работе команды парикмахеров. Венгрув, 3 октября 1944 г.
Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:
Боракса Густава Юзефовича, 1906 года рождения, уроженца г[орода] Велюнь, проживающего в[795] настоящее время в гор[оде] Венгрув Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии парикмахера, имеющего образование 5 классов, по национальности еврея, гражданина Польского государства.
Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.
Свидетель Боракс об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
Свидетелем Боракс показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым Э. К., который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
5 октября 1942 года я в числе тысяч людей еврейской национальности был из гор[ода] Ченстохова привезен в организованный немцами Треблинский лагерь смерти. Все прибывшие вместе со мной евреи были в тот же день уничтожены в так называемой «бане». Я остался в живых, потому что немцам требовались парикмахеры для того, чтобы отрезать волосы у женщин, направляемых для умерщвления в «бане».
В течение 7-ми месяцев я работал парикмахером в бараке, где раздевались прибывающие женщины. Все это время через барак проходило по 6–7 тысяч женщин[796] ежедневно, не считая детей. После того как женщины раздевались догола, они проходили в парикмахерскую, помещавшуюся в том же бараке за перегородкой. Здесь работало 25 парикмахеров. Каждая женщина садилась на скамейку, и ей моментально отрезали волосы ножницами. Делалось это очень быстро. Я успевал за час работы остричь 45–50 женщин. Волосы отрезали также у девочек начиная от 10-летнего возраста и у детей в тех случаях, когда они были длинными.
Многие женщины садились на лавки парикмахерской, держа на руках грудных детей. Были случаи, когда женщины в тот момент, когда их стригли, кормили младенцев грудью. Дети страшно кричали. Детский плач, крики, рыдания матерей наполняли парикмахерскую. Много женщин было беременных. У некоторых женщин были кровотечения, т. к. после них на скамейке оставалась кровь.
Обстановка была ужасная. Некоторые женщины и девушки сходили с ума, такие случаи были часты. Мне запомнился такой случай, когда красивая восемнадцатилетняя девушка из Гродно, увидев страшную обстановку парикмахерской, сразу сошла с ума.
Много было случаев, когда сошедшие с ума женщины начинали петь, раздирали себе лицо до крови, рвали на себе волосы и набрасывались на немцев. Матери заживо оплакивали дочерей и внучек.
Разыгрывались такие страшные сцены, что трудно было выдержать. Парикмахер Босак[797], прибывший из Ченстохова, после первых дней работы по стрижке волос у женщин принял яд и умер.
Шефом парикмахерской был унтершарфюрер Макс Беллер. Он требовал, чтобы мы женщинам не говорили о том, что в «бане» их ждет смерть. Макс Беллер требовал от нас, парикмахеров, чтобы волосы срезали покороче и на головах у женщин оставалось поменьше волос. Он спорил с унтершарфюрером Сухомиль, который требовал, чтобы мы стригли как можно скорее, хотя бы даже в ущерб длины срезаемых волос.
Парикмахеры, в том числе и я, отрезанные ножницами волосы бросали в большие ящики, специально изготовленные для этой цели в столярной мастерской.
Из ящиков волосы перекладывались в большие мешки. Эти мешки с женскими волосами мы относили в дезкамеру, сооруженную в этом же бараке. Дезинфекция продолжалась час – полтора часа, после чего волосы раскладывались на одеялах на полу барака для просушки. Перед дезинфекцией из волос удалялись ленты, шпильки и другие предметы. После просушки волосы упаковывали в новые мешки и партиями в 35–40 мешков погружались в вагон и отвозились. В феврале 1943 года я участвовал в погрузке 40 вагонов мешков волос. Мешки с волосами были тяжелыми, и каждый мешок мы переносили втроем. После того, как мы установили один ряд мешков в вагоне, то положили сверху доски, на которые положили второй ряд мешков с волосами. На этом вагоне, в который грузились волосы, была надпись «Люблин».
Из числа женщин, проходящих через парикмахерскую, немцы отбирали наиболее красивых и молодых, которых увозили и использовали для удовлетворения половых потребностей. Я помню, как однажды немцы для этой цели отобрали сразу более 30 женщин.
Голых женщин обыскивали. Искали ценности и деньги. Каждой женщине предлагали раздвинуть ноги. Специально выделенный человек проверял, не спрятано ли что-либо в половых органах. Проверяли также во рту и ушах. Этим унизительным осмотром руководил унтершарфюрер Сухомиль.
Раздетые догола женщины после обыска и стрижки волос направлялись по аллее в «баню», где умерщвлялись.
Обыску подвергались и мужчины. Зимой 1943 года у одного из мужчин во время обыска нашли 40 злотых. После этого немцы подвесили этого мужчину за ноги, и в таком положении он висел несколько часов. У подвешенного мужчины текла кровь изо рта и ушей, его били кнутом по половому органу. Затем его сняли и пристрелили.
Находясь в лагере до 2 августа 1943 года, мне приходилось видеть ужасные картины издевательств и пыток над людьми, которые осуществляли над евреями немцы.
Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно. Мне вслух в переводе на польский язык прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
2.17. Протокол допроса Оскара Стравчинского о функционировании лагеря смерти Треблинка. Венгрув, 3 октября 1944 г.
Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:
Стравчинского Оскара Юзефовича, 1906 года рождения, уроженца гор[ода] Лодзь, проживающего в настоящее время в гор[оде] Венгрув Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии жестянщика, имеющего образование 7 классов, гр[аждани]на Польского государства, по национальности еврея.
Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.
Свидетель Стравчинский об ответственности за дачу ложных показаний по статье 95 УК РСФСР предупрежден / подпись/.
Перевод с польского языка на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым Э. Х., который за правильность перевода по статье 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
Я, Стравчинский Оскар Юзефович, постоянно со своей семьей проживал в г[ороде] Лодзь. В феврале 1940 года я с семьей переехал на жительство в гор[од] Ченстохов. Этот мой переезд был вызван тем, что немецкими властями в гор[оде] Лодзь были созданы невыносимые условия для жизни населения. Немцы производили облавы и насильно отправляли людей на Восток, в Генерал-губернаторство, созданное ими на территории Польши. Я полагал, что условия жизни в г[ороде] Ченстохов будут лучше, но получилось иначе, т. к. в апреле 1941 года все еврейское население в гор[оде] Ченстохов было поселено в созданное немцами «гетто».
В средних числах сентября 1942 года немцы начали насильственно отправлять евреев из «гетто» ж[елезно]дор[ожными] эшелонами на Восток, где обещали дать землю и работу, предупредив при этом, что кто не поедет, тот будет расстрелян.
4 октября 1942 года я, моя жена, Стравчинская Анка Абувна 28 лет, дочь Гута 9 лет, сын Адась 4 лет, мой отец Стравчинский Юзеф Давидович 64 лет и моя мать Стравчинская Малка Ойзеровна 64 лет были немцами насильственно отправлены в числе многих других евреев на Восток.
Ж[елезно]дор[ожный] эшелон, в котором мы ехали, состоял из 60 вагонов. Вагоны были товарные. В каждый вагон было погружено большое количество людей, в вагоне, в котором находился я, было 120 человек. Было ужасно тесно и душно. Сопровождали эшелон немецкие жандармы и вахманы, которые при посадке в вагоны избивали людей нагайками, а в пути грабили.
Ж[елезно]дор[ожный] эшелон, в котором я ехал, прибыл на ст[анцию] Треблинку в ночь с 4 на 5 октября 1942 года. Утром 5 октября 1942 года эшелон был разбит на три части, по двадцать вагонов каждая, и этими частями подавался в Треблинский лагерь.
Когда мы прибыли в лагерь, немцы-эсэсовцы, избивая нас нагайками и прикладами винтовок, выгнали нас из вагонов и направили на площадку. Вагоны были подметены евреями из рабочей команды и отправлены обратно на ст[анцию] Треблинка.
На площадке немцы предложили женщинам следовать налево, а мужчинам направо.
Женщинам было предложено возле барака снять обувь и чулки и следовать в барак, находящийся на площади. В бараке женщинам предложили раздеться догола и следовать в другое отделение барака, где находилась своеобразная «парикмахерская». Там работало более 25 евреев из рабочей коман ды, которые у женщин ножницами отрезали волосы.
Отрезанные волосы специально назначенными немцами людьми из состава рабочей команды собирались и складывались в специальной кладовой.
В конце барака находилась большая дезокамера, которая была предназначена для обработки-дезинфекции женских волос. У этой дезокамеры работали специально выделенные 3 чел[овека] из рабочей команды. Они брали волосы из кладовой и пропускали их через дезокамеру.
После пропуска через дезокамеру волосы раскладывались на полу барака для просушки, а затем упаковывались в большие мешки. Мешки с волосом по указанию администрации лагеря периодически грузились в вагоны и отправлялись в Германию. Работая в лагере в составе рабочей команды, я неоднократно видел этот процесс обработки и упаковки волос, отрезанных у женщин, а также видел, как мешки с волосом погружались в вагоны для отправки.
После того, как у женщин отрезали волосы, они, подгоняемые немцами и вахманами по специальной аллее, огороженной колючей проволокой и соснами, голыми были направлены в «баню».
Мужчины раздевались догола прямо на площади, оставляя тут же свои вещи, и вслед за женщинами следовали по аллее в «баню».
В этой «бане» мужчины, женщины и дети уничтожались, а трупы их сжигались. Ослабевших и престарелых людей, не могущих самостоятельно передвигаться, немцы насильно отправляли в «лазарет», где их расстреливали.
«Лазарет» – это большая яма, возле которой расстреливались люди. Эта яма была огорожена колючей проволокой и соснами.
После выгрузки из вагона в лагере я в составе 50 человек был отобран для работы и, находясь в составе «рабочей команды» до 2 августа 1943 года, работал в качестве жестянщика.
Вся же моя семья: жена, сын, дочь, отец и мать – была раздета догола, отправлена в «баню» и там уничтожена.
Находясь в лагере с 5 октября 1942 г[ода] до 2 августа 1943 года и работая в качестве жестянщика, я собственными глазами видел, как почти ежедневно в лагерь прибывали эшелоны с людьми, которые направлялись в «баню» и уничтожались.
Трупы умерщвленных сжигались на больших кострах. День и ночь пылали эти костры. Воздух был насыщен смрадом жареного человеческого мяса. Дышать было очень трудно. Немногим удалось вырваться из этого комбината смерти.
Мне удалось бежать из лагеря 2 августа 1943 года во время восстания заключенных в лагере.
Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно. Мне в переводе на польский язык вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
2.18. Протокол допроса Оскара Стравчинского о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.
Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:
Стравчинского Оскара Юзефовича, 1906 года рождения, уроженца города Лодзь, проживающего в настоящее время в городе Венгрув Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии жестянщика, имеющего образование 7 классов, по национальности еврея, гр[аждани]на Польского государства.
Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.
Свидетель Стравчинский об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
Свидетелем Стравчинским показания давались на польском языке
Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым Э. Х., который за правильность перевода по статье 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
Я, Стравчинский Оскар Юзефович, вместе с семьей был 5 октября 1942 года привезен из гор[ода] Ченстохова в Треблинский лагерь.
В нашем эшелоне находилось свыше 6 000 мужчин, женщин и детей. Из этого количества в лагере было отобрано 50 наиболее крепких мужчин для работы.
Всех остальных сразу после выгрузки из вагонов раздели догола и повели якобы в баню, где они были умерщвлены. В числе умерщвленных 5 октября 1942 года были: моя жена Стравчинская Анка Абувна 28 лет, дочь Гута 9 лет, сын Адась 4 лет, мой отец Стравчинский Юзеф Давидович 64 лет, моя мать Стравчинская Малка Ойзеровна 64 лет.
Я был отобран как специалист-жестянщик и как физически сильный для работы. В течении 10 месяцев я работал в лагере по специальности, в качестве жестянщика.
В лагерь почти ежедневно прибывали эшелоны с людьми еврейской национальности из различных мест Польши, из Германии, Австрии, Чехо-Словакии, Болгарии, Греции и оккупированных немцами областей БССР.
В июле 1942 года в Треблинский лагерь были так же привезены граждане Америки и Англии, которые были умерщвлены немедленно после прибытия. В Треблинский лагерь для умерщ вления были привезены те граждане Америки и Англии, которые прибыли из Англии и США в Польшу и Чехословакию, но в силу оккупации этих государств немцами не могли возвратиться на родину.
Им объявили, что их обменяют на военнопленных немцев и они возвратятся на родину, но вместо этого их привезли в Треблинский лагерь.
Я лично видел среди огромной кучи паспортов умерщвленных людей много Американских и Английских паспортов с надписями «USA» и «British». Я видел также фотографии, на обороте которых имелись штемпеля с названиями городов: Нью-Йорк, Бостон и Чикаго[798]. На фотографиях, прикрепленных к паспортам, имелись печати, в середине которых было большими буквами отпечатано: «USA».
Об истреблении Американских и Английских граждан в Треблинском лагере знали все заключенные лагеря. Об этом мне говорил кузнец Герш Ябковский из Сточека[799], привезенный в лагерь 18 июля 1942 года и лично наблюдавший, как прибыли граждане Америки и Англии и как они были уничтожены. Об этом же мне рассказывал повар Маер из Плоцка[800], прибывший в Треблинку в июле 1942 года. Об умерщвлении граждан Америки и Англии в лагере мне говорили многие другие работавшие в лагере в качестве заключенных столяры, портные и сапожники.
Умерщвления в Треблинском лагере подданных Англии подтверждается и следующим фактом: моя кузина, Эстер-Малка Абрамовна Мрувка, 22 лет, являлась гражданкой Великобритании. Она перед войной приехала в Польшу навестить родственников. В августе 1942 года она была схвачена немцами в селе Мстув (близ гор[ода] Ченстохов) и вместе с другими была отправлена в Треблинский лагерь, где и была умерщвлена.
В Ченстохове на Варшавской улице в доме номер 20 проживал подданный Великобритании Возьница, 68 лет, приехавший перед войной навестить своих детей и внуков. В апреле 1942 года его вызвали в отделение «гестапо», где ему предложили вернуться в Великобританию через Турцию. Он собрал свои вещи, попрощался с родными и знакомыми и ушел в «гестапо», откуда больше не возвращался. Детям своим он обещал написать из Турции и с дороги, однако ни одного письма от него получено не было. 4 октября 1942 года вся его семья, состоящая из 10 детей и внуков, вместе с нами была увезена в Треблинский[801] лагерь, где и умерщвлена.
Когда потом в лагере я лично увидел паспорта умерщвленных граждан Америки и Англии и узнал, что немцы умерщвляют граждан этих государств, для меня стало ясно, что Возьница, попав в «гестапо», был немцами убит.
Я утверждаю лично, как могут подтвердить и другие бывшие заключенные Треблинского лагеря Кудлик Александр и Цехановецкий Хаим, что в этом лагере истреблены сотни Английских и Американских граждан, проживавших в Польше и в других оккупированных немцами странах.
Большинство этих граждан Великобритании и США, умерщвленных в лагере в 1942 году, приехали в Польшу в 1939 г[оду] навестить своих родственников, но ввиду войны возвратиться не могли.
Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано правильно. Мне в переводе на польский язык вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 115. Д. 10. Л. 15–17. Рукопись. Подлинник.
2.19. Протокол допроса свидетеля Хаима Цехановского о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.
Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:
Цехановского Хаима Ицковича, 1905 года рождения, уроженца дер[евни] Сточек Соколувского повята Варшавского воеводства, проживающего в настоящее время в г[ороде] Венгрув, по профессии сапожника, имеющего образование 4 класса, по национальности еврея, гражданина Польского государства.
Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной Комиссии Д. И. Кудрявцева.
Свидетель Цехановский об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
Свидетелем Цехановским показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Казачковым Э. Х., который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
В начале июня 1942 года в деревне Сточек немцами была произведена облава на евреев. 150 евреев, схваченных немцами во время облавы, были посажены на грузовые автомашины и увезены. Среди увезенных был и я. Нам говорили, что нас везут на строительство шоссейной дороги в Острув-Мазовецкий, но фактически нас привезли на площадку, где в то время строился Треблинский лагерь № 2.
Сначала я работал землекопом на строительстве лагеря № 2, а с конца июля мес[яца] 1942 года немцы меня перевели работать сапожником.
В последних числах июля 1942 года в лагерь начали прибывать эшелоны с евреями из Варшавского «гетто». Людей выгружали из вагонов, они сразу же раздевались и немедленно направлялись в так называемую баню, где умерщвлялись.
Сапожная мастерская находилась на расстоянии примерно 50 метров от площади, где выгружались люди из ж[елезно]дор[ожных] эшелонов, и я поэтому часто видел, как приходили ж[елезно]дор[ожные] эшелоны с людьми. Обычно людей для уничтожения привозили в товарных вагонах. Но однажды я увидел, как в лагерь были поданы пассажирские вагоны 1 класса. Увидев эти вагоны, я вышел из помещения мастерской, подошел к вагонам и спросил прибывших в этих пассажирских вагонах людей: «Откуда вы?». На мой вопрос, который я задал на польском языке, мне не ответили, т. к. меня не поняли. Несколько позже один из прибывших ответил мне на ломаном польском языке: «Мы Англичане, нас привезли из Варшавы». Точно даты прибытия в лагерь этих людей я не помню, но это было через 6–7 недель после моего прибытия в лагерь, а я прибыл в лагерь, как уже показал выше, в начале июня месяца 1942 года. Я стоял в двух-трех метрах от этих вагонов и следил за выгрузкой людей. Люди были хорошо одеты, на правой стороне груди у большинства людей была пришита шестиугольная звезда из материи желтого цвета. В центре этой звезды был вырезан кружок. На левой стороне спины у них имелись такие же звезды. Почти все прибывшие были в шляпах. Женщины были тоже в шляпах и в шелковых платьях. Ничем на польских граждан они не походили. Настроение у прибывших было хорошее. Они разговаривали между собой и смеялись. Я понимаю по-польски, еврейски и немецки, но ни на одном из этих языков люди не говорили. У части прибывших было сходство с евреями, а некоторые не были похожи на евреев.
Старший рабочей команды, занимавшийся выгрузкой прибывающих в лагерь людей и производивший уборку вагонов, Майер[802] Гринберг тогда мне сказал, что «сегодня прибыл эшелон англичан, у них были хорошие вещи и продукты».
Этим прибывшим людям предложили раздеться и повели их в «баню», где они были уничтожены.
В сапожной мастерской работал заключенный по имени Мардикс, он знал Английский язык, и когда я принес с площади, где раздевались прибывшие эти люди, обувь в мастерскую, то Мардикс на подкладке одного туфля прочитал надпись на Английском языке и сказал мне, что этот туфель сделан в Англии.
Майер Гринберг мне говорил, что эти прибывшие люди, уходя в баню, просили не перепутать одежду и вернуть им после мытья их собственные костюмы, но из «бани» они не возвратились.
В день приезда в лагерь этих людей и после того, как они были направлены в «баню», я пошел на площадь, где раздевались прибывавшие люди в лагерь для уничтожения и где производилась сортировка оставленных ими вещей. Я видел собственными глазами, как люди из рабочей команды вынимали из карманов одежды прибывших людей, о которых говорили, что они Англичане, деньги: Английские фунты, польские злотые и Американские доллары. И их сортировали. Больше было Английских фунтов, которые лежали в чемоданах. Из всех этих фактов я сделал вывод, что прибывшие и уничтоженные в лагере люди были Английскими подданными.
Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно и мне вслух в переводе на польский язык прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
2.20. Протокол допроса Пинхуса Вайсмана о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.
Майор Новоплянский Д. И. допросил в качестве свидетеля:
Вайсмана Пинхуса Ионовича 1907 года рождения, уроженца Варшавы, проживающего в настоящее время в гор[оде] Коссув Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии столяра, имеющего образование 7 классов, еврея, гражданина Польши.
Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной Комиссии Д. И. Кудрявцева.
20 июля 1942 года в гор[оде] Варшаве на всех улицах были вывешены объявления о том, что все английские, американские подданные и подданные других иностранных государств должны в течении 2 дней явиться с вещами в тюрьму СС на улице Павя. Граждане Англии и Америки, проживавшие в различных районах Варшавы, явились вместе с семьями в тюрьму СС, захватив с собой необходимые вещи. Лично я сопровождал до ворот тюрьмы своего хорошего знакомого, подданного США Авраама Бергера и его жену, проживавших по Свентоярской ул[ице] в доме № 23. С собой в тюрьму они несли чемодан и постель. Я помогал им нести вещи. У всех иностранцев, входивших в тюрьму, я лично видел на левой стороне груди значки с эмблемой США и других государств, в частности, Англии, Аргентины, Бразилии.
В тюрьму СС было собрано не менее полутора тысяч иностранцев, главным образом подданные США и Великобритании. Прилегающие к тюрьме улицы Кармелицкая, Дельная и Стара были заполнены прибывающими гражданами этих государств и их семьями. В тюрьму вместе с родителями были помещены также и дети. Лично я видел, как входил в тюрьму 15-летний подросток Юрий Фридман, родившегося на территории Великобритании[803].
Я много раз приносил передачи в тюрьму своим знакомым Бергеру и Вышинскому – гражданам США. Я передавал им хлеб, сахар, колбасу.
В конце августа или в начале сентября 1942 года часть граждан США и Великобритании была вывезена из Варшавской тюрьмы СС в Треблинский лагерь. Об этом мне говорили Лихтенбаум, Штольцман, Финкель и другие знакомые, об этом же знали все в Варшавском гетто. Лично я, работая в столярной мастерской на улице Генся, видел, как из тюрьмы отъезжали крытые черные грузовики. Сзади машины не были крыты, и я видел там заключенных – мужчин, женщин, детей и стариков. Это вывозили граждан США и Великобритании. В мае 1943 года меня вместе с другими евреями привезли в Треблинский лагерь смерти, и там я узнал, что Английские и Американские[804] подданные были уничтожены в душегубке. Об этом говорили все заключенные. Адвокат Райзнер[805] рассказал мне, что граждан США и Великобритании не только умертвляли в «бане», но и расстреливали в Малишевском лесу у лагеря № 1.
Часть иностранцев, собранных в Варшавской тюрьме СС и не вывезенных в Треблинку[806], была позднее увезена в лагерь Витель на немецко-французской границе. Об этом я узнал из письма Бергера, написанного им 30 марта 1944 года и полученного мною в мае 1944 года. Письмо прибыло в одну из Варшавских фирм и переслано мне через шофера Пейпи Гросс. Бергер пишет, что их – граждан США – немцы уже более полутора лет обещают обменять и вернуть в Америку, но пока их не меняют, и, видимо, придется поехать туда, где находится мать жены. А мать жены – Доба Мессинг – была еще в 1943 году увезена немцами в Треблинский лагерь и там убита.
Записано с моих слов правильно. Мне вслух в переводе на польский язык прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: майор Д. Новоплянский.
2.21. Протокол допроса Александра Кудлика о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Венгрув, 3 октября 1944 г.
Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:
Кудлик Александра Давидовича, 1916 года рождения, уроженца гор[ода] Ченстохова, проживающего в настоящее время в г[ороде] Венгрув Соколувского повета Варшавского воеводства, служащего, имеющего образование – 6 классов, по национальности еврея, гражданина Польского государства.
Допрос произведен в присутствии представителя Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.
Свидетель Кудлик об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
Свидетелем Кудлик показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым Э. К., который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
В Треблинский лагерь я прибыл 5 октября 1942 года из гор[ода] Ченстохова жел[езно]дорожным эшелоном. В нашем эшелоне было 60 вагонов. В каждом вагоне перевозилось по 100–120 человек. Немедленно после выгрузки людей из вагонов немцы приказали женщинам следовать налево, снять обувь, раздеться догола в бараке и следовать в баню. Мужчины догола раздевались на площади. Тут же немцы отобрали для работы в лагере около 50 мужчин. Остальные мужчины, так же, как и женщины, были голыми уведены в баню. В этой так называемой бане все направленные туда люди были умерщвлены.
Я попал в число отобранных на работу, поэтому не был угнан в «баню» и остался жив. Меня направили сортировать вещи умерщвленных. Будучи заключенным, на этой работе я проработал до 2 августа 1943 года – до момента побега из лагеря во время восстания заключенных.
В Треблинский лагерь ежедневно приходили эшелоны смертников из Польши, Германии, Австрии, Чехо-Словакии, Болгарии и Греции. В январе 1943 года количество уничтожаемых ежедневно достигало 18–20 тыс[яч] человек, а иногда и превышало эти цифры.
Количество работавших на сортировке вещей убитых достигало 700–800 человек.
В так называемой бане, вернее, в душегубке Треблинского лагеря в июле 1942 года были уничтожены сотни Американских и Английских граждан.
Их привезли из Варшавы и других мест, где их настигла война и откуда они не могли уже вернуться на родину. Об этом мне рассказал в лагере заключенный по имени Юзеф (фамилию которого не помню), работавший на сортировке вещей. В сентябре 1942 года он лично сортировал вещи Английских и Американских граждан, вынимая при этом из карманов одежды Английские и Американские паспорта. Об этом же говорили другие заключенные лагеря, работавшие на сортировке вещей.
Лично я видел в куче документов убитых Английские и Американские паспорта. Четыре или пять таких паспортов я брал в руки и по печатям на фотокарточках убедился, что рассказы заключенных об уничтожении в лагере Английских и Американских граждан являются правильными. Помню, что на одном из паспортов была печать с надписью «Филадельфия», на печати другого паспорта я прочитал слово «Лондон».
Как я уже показал, меня немцы направили на работу по сортировке вещей. Мне было поручено сортировать ручки «Вечное перо». Таких ручек было очень много при сортировке. Встречалось много ручек канадской фирмы «Паркер-Вакуматин» выпуска 1938–39 годов. Я знаю, что ручки этой фирмы в Польше до войны не продавались. Наличие ручек «Вечное перо» канадской фирмы в лагере подтвердило рассказы заключенных о том, что в лагере уничтожались Английские и Американские граждане.
Ежедневно я отсортировывал до 1 000 ручек, отобранных у людей, привезенных в лагерь для уничтожения. После сортировки ручки мной упаковывались в чемоданы по 300–500 ручек в каждом. Ручки так же, как и другие вещи умерщвленных людей, отправлялись в германию[807].
Вещи, оставленные угнанными людьми в «баню», заключенными из рабочей команды рассортировывались по видам: отдельно одежда, отдельно обувь, отдельно ручки и т. д.
Тут же просматривались карманы одежды и из них вынималось все содержимое, которое также рассортировывалось.
После этого каждый вид вещей в свою очередь рассортировывался специально выделенными сортировщиками, среди которых была строгая специализация. Имелись специальные сортировщики очков, шапок, перчаток, пиджаков, дамских чулок и др. Пиджаки и брюки упаковывались пачками, в которых было по 25 штук каждой этой вещи.
Вещи погружались в вагоны. Очень часто вагоны с вещами направлялись в Люблин.
Больше показать ничего не могу. Записано с моих слов правильно. Мне вслух в переводе на польский язык прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
2.22. Протокол допроса свидетеля Менделя Коритницкого о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Стердынь, 4 октября 1944 г.
Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:
Коритницкого Мендель Израилевича, 1909 года рождения, уроженца гор[ода] Варшавы, в настоящее время проживающего в г[ороде] Стердынь, по профессии портного, по национальности еврея, имеющего образование 6 классов, гражданина Польского государства.
Допрос производился в присутствии члена Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.
Свидетель Коритницкий об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
В дополнение своих показаний, данных мной 23 сентября 1944 года, могу сообщить следующее: в 1942 году я находился в Варшавском «гетто». В конце июня или в начале июля 1942 года немецкими властями было вывешено объявление, в котором предлагалось подданным Америки, Англии и Франции приготовиться для отъезда на родину. Я лично этого объявления не читал, но о содержании этого объявления мне рассказывали многие люди из «гетто».
В июле мес[яце] 1942 года Английские и Американские подданные, по национальности евреи, были на автомашинах немцами из «гетто» вывезены в тюрьму «Павяк», находившуюся в г[ороде] Варшаве, в районе, отведенном для «гетто». О том, что это были заключенные в тюрьму Английские и Американские подданные евреи, знали в «гетто» все, т. к. эти люди носили на левой стороне груди значки своего государства. Сколько было вывезено подданных Англии и США в тюрьму, я точно сказать не могу, но во всяком случае больше тысячи человек, в том числе женщин, детей и стариков.
Я сам лично видел этих людей, которые ехали на автомашине с чемоданами и др[угими] вещами.
В сентябре 1942 года я ж[елезно]дор[ожным] эшелоном был привезен вместе с тысячами других евреев в Треблинский лагерь смерти и был отобран для работы в этом лагере. Когда я приехал в лагерь, то столяр Скиба Шлема, кузнец Ябковский Герш из г[орода] Сточек, портной Венгер Лейб и другие заключенные лагеря мне рассказывали, что в июле мес[яце] 1942 года на автомашинах немцы привезли евреев – Английских и Американских подданных и в душегубке лагеря уничтожили. Мне также рассказали, что Английские и Американские подданные, по национальности евреи, были привезены в лагерь смерти одними из первых.
В сентябре мес[яце] 1942 года я работал на сортировке вещей в лагере. При рассортировке вещей я лично сам видел чемоданы, на которых были подписи на английском языке. Были подписи «Нью-Йорк», «Вашингтон», «Бруклин»[808], «Чикаго» и другие. Я лично видел Английские и Американские паспорта, которые при сортировке собирались и сжигались, – среди денег, отобранных у людей, прибывших в лагерь для уничтожения, было много Американских долларов и Английских фунтов.
Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно и мне вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
2.23. Протокол допроса свидетеля Шимана Розенталя о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Стердынь, 4 октября 1944 г.
Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:
Розенталь Шимана Лейзеровича, 1905 года рождения, уроженца дер[евни] Коженица Коженицкого повята Келецкого воеводства, проживающего в настоящее время на х[уторе] Альбинов Соколувского повята Варшавского воеводства, по профессии сапожника, образования 2 класса, по национальности еврея, гражданина Польского государства.
Допрос производился в присутствии члена Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцева.
Свидетель Розенталь об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
Свидетелем Розенталь показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Козачковым, который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
В октябре 1942 года я эшелоном, в котором перевозилось 11 тыс[яч] человек, прибыл из Коженицы в Треблинский лагерь смерти.
Меня немцы оставили на работе в лагере на первичной сортировке вещей умерщвленных людей. В мою обязанность входило вынимать документы из карманов пиджаков.
Документы, найденные мной в карманах, я складывал в специальный ящик, а затем специально выделенный человек из рабочей команды по фамилии Алтер Кон[809], прибывший в лагерь из Коженицы, относил эти документы на костер, где они сжигались.
Просматривая документы, я лично встречал документы: паспорта, дипломы об окончании высших учебных заведений, акции, брачные свидетельства и другие документы, принадлежащие подданным Англии и США. В паспортах подданных США имелись надписи «USA» (С.Ш.А).
Я утверждаю об этом потому, что в течении семи лет я проживал в Аргентине, Бразилии, Уругвае и Чили, где очень часто видел паспорта подданных этих стран и паспорта Американских подданных. Точно такие же паспорта я встречал в лагере во время сортировки.
В один из дней осенью 1942 года, работая на сортировке документов и встретив несколько Американских паспортов, я обратил внимание, что на пиджаках, из карманов которых мной были вынуты Американские документы, имелись на внутренней части воротников нашивки Американских фирм, где были пошиты эти пиджаки. Нашивки свидетельствовали о том, что пиджаки были пошиты в городах: Бруклин, Нью-Йорк, Чикаго и др. Тогда же я видел среди обуви умерщвленных людей высокие ботинки (сапоги) на шнурках, которые широко распространены среди населения Америки. В этот же день из карманов пиджаков, на которых имелись нашивки Американских фирм, я вынимал доллары, фунты и золотые доллары. Американские паспорта, вынутые мной из карманов пиджаков, я показывал работавшим вместе со мной на сортировке Аккерман Якову и Кон Менделю. Они в свою очередь мне сказали, что для них не ново, т. к. Американские документы и вещи они уже при сортировке неоднократно встречали. Когда я разбирал документы, то среди них встречалось много почтовых марок Американских и в том числе с изображениями Белого дома в Вашингтоне.
Я утверждаю, что в Треблинском лагере смерти были наряду с другими гражданами стран Европы и Польши были умерщвлены сотни американских подданных, по национальности[810] евреев.
Вставленному «по национальности» верить.
Больше к своим показаниям дополнить ничего не имею.
Записано с моих [слов] правильно, мне вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
2.24. Протокол допроса свидетеля Вольфа Шейнберга о депортации граждан США и Великобритании в Треблинку. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.
Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии, гвардии майор юстиции Мазор допросил в качестве свидетеля:
Шейнберг Вольфа Шлямовича, 1902 года рождения, уроженца гор[ода] Варшава, проживающего в г[ород] Косув-Лядский, Соколувского повята, Варшавского воеводства, по профессии пекаря, имеющего образование 8 классов, по национальности еврея, гражданина Польского государства.
Допрос производился в присутствии члена Чрезвычайной Государственной Комиссии Д. И. Кудрявцева.
Свидетель Шейнберг об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден /подпись/.
Свидетелем Шейнберг показания давались на польском языке. Перевод на русский язык производился гр[аждани]ном Казачковым Э. Х., который об ответственности за правильность перевода по ст. 95 УК РСФСР предупрежден /подпись/.
В дополнении моих показаний от 22 сентября с. г. могу показать следующее:
Я являюсь жителем Варшавы. 20 июля 1942 г[ода] в Варшавском «гетто» и в других районах города по распоряжению «СД» были вывешены объявления. В этих объявлениях было написано, что все подданные иностранных государств, дружественных и враждебных, обязаны со своими родными и багажом весом до 25 килограмм явиться в тюрьму «Павяк» в г[ороде] Варшаве до 22 июля 1942 [года]. Одновременно в этом объявлении было указано, что за неявку будут расстреливать.
После этого все подданные Америки и Англии, евреи, явились со своими близкими родственниками в эту тюрьму. Таким образом были заключены Американские и Английские подданные в тюрьму «СС» по улице Павяк. О том, что это были подданные этих государств, мне и всем находившимся в Варшавском «гетто» было известно потому, что они носили на левой стороне груди значки этих государств. О том, что американские подданные были заключены в тюрьму, свидетельствует следующее: мой кузен, по профессии врач, Шейнберг Яков 49 лет, его жена Шейнберг Хелла и его сын, по профессии врач, Шейнберг Шлема являлись Американскими подданными. Я сам видал у них Американские паспорта. Последнее время эта семья проживала в Варшаве по ул[ице] Маршалковского, дом № 38. Жена Шейнберга приехала в Варшаву из Америки за три недели до начала войны между Германией и Польшей. В один из дней июля мес[яца] 1942 года я находился на квартире у Шейнберга Якова и сам видел, как на эту квартиру пришли пять немцев из «СС», среди пришедших было три офицера. Они предложили находившемуся дома Шейнбергу Якову и его жене Хелле собрать вещи и следовать за ними, т. к. они поедут в Америку. Фактически же их повели в тюрьму «Павяк». Сына Шейнберга, врача Шлему, немцы забрали в эту тюрьму через два дня. Через несколько дней один из надзирателей тюрьмы принес мне письмо из тюрьмы от Шейнберга Якова, в котором он писал, что в тюрьме их бьют и не дают им кушать, он просил передавать продукты. После этого я неоднократно носил в тюрьму передачи для Шейнберга Якова, его жены и сына. В один из дней сентября мес[яца] 1942 года я принес в тюрьму передачу для Шейнберга Якова, но эту передачу не приняли, и офицер из немецкого «СС» сказал, что передачи больше им не нужны, т. к. они расстреляны. Этот ответ я получил в канцелярии тюрьмы.
9 октября 1942 года я вместе со многими сотнями евреев был ж[елезно]дор[ожным] эшелоном вывезен из Варшавского «гетто» в Треблинский лагерь. В Треблинском лагере смерти я как физически здоровый был отобран для работы и направлен в так называемый рабочий лагерь № 1. В этом лагере я работал в качестве пекаря. Работая пекарем, я имел возможность ходить по лагерю, бывать в лагере смерти[811] и узна вать новости.
В феврале мес[яце] 1943 года в Треблинский рабочий лагерь три раза на автомашинах привозили Американских и Английских подданных-евреев, которых сразу в лесу (находится этот лес возле лагеря) расстреливали. Мне особенно запомнился такой случай. Однажды в феврале мес[яце] 1943 года на грузовой автомашине было привезено более 25 человек, на левой стороне груди у них были Американские и Английские значки. Среди привезенных были и женщины и дети. Я проходил мимо привезенных людей и спросил их: «Откуда вы?», на это они мне ответили, что их привезли из Варшавы, из Павяка и что им сказали, что их повезут в Америку. Они спрашивали, что с ними сделают. Я им ответил, что их ждет смерть. Через два часа их повели в лес, где и расстреляли. Из леса принесли вещи расстрелянных, которые затем находились на складе в лагере. Я лично видел эти вещи. На пиджаках были прикреплены Американские и Английские значки. Это меня окончательно убедило в том, что эти люди были расстреляны.
Находясь в лагере № 1, мне лично известен и такой факт. Среди заключенных этого лагеря находился летчик по фамилии Мелион[812], сам он был из Праги. Как стало известно, он родился в Америке и являлся подданным Америки. Его отец, проживавший в Варшаве и работавший на ж[елезно] дор[ожном] вокзале «Двожец-Веходни», все время ходатайствовал об освобождении сына из лагеря. Писарь канцелярии лагеря Абель мне рассказывал, что в лагерь прибыли документы, подтверждающие о том, что Мелион являлся подданным Америки, его по этому поводу вызывали в канцелярию лагеря и через несколько дней расстреляли. Это было в декабре 1942 года. Таким образом, прибытие документов, подтверждающих Американское подданство Мелиона, ускорило его гибель.
Коритницкий, который был заключенным лагеря смерти, рассказывал мне, что уничтожение Американских и Английских подданных имело место и в этом лагере.
Больше дополнить свои показания ничем не могу. Записано с моих слов правильно, мне вслух прочитано, в чем и расписываюсь /подпись/.
Допросил: Зам[еститель] военного прокурора 65-й армии гв[ардии] майор юстиции /подпись/
2.25. Коллективное обращение жителей Косув-Ляцки об убийстве гражданки США С. Рахиль. Деревня Косув-Ляцки, 4 октября 1944 г.
Председателю Чрезвычайной Государственной комиссии Д. И. Кудрявцеву
Мы, нижеподписавшиеся жители города Коссув-Ляцкий Соколувского повята Варшавского воеводства Герштейн Ш. Б., Цегель Ш. М., Бурштейн Х. Э., Шедлецкий Х. Ш. сообщаем о следующем:
В городе Коссув возле костела проживала Сыр Рахиль 32 лет. Она приехала в гор[од] Коссув из города Чикаго, США. В городе Чикаго и в настоящее время проживают ее отец, мать, брат и сестры. Сыр Рахиль являлась подданной США. У нее имелся американский паспорт. Этот паспорт мы видели сами. В 1939 году она, как нам хорошо известно из разговоров с ней, собиралась возвратиться в Америку, в город Чикаго. Однако выехать она не успела, т. к. началась война между Германией и Польшей.
Сыр Рахиль, боясь быть уничтоженной в Треблинском лагере смерти, скрывалась. В ноябре 1942 года немцами она была поймана и в городе Земброве убита, что собственноручно своими подписями подтверждаем.
Гор[од] Коссув-Ляцкий
4 октября 1944 года.
Герштейн Ш. Б. /подпись/
Цегель Ш. М. /подпись/
Бурштейн Х. /подпись/
Шедлецкий Х. /подпись/
Подписи Герштейн, Цегель, Бурштейн, Шедлецкий удостоверяю. Комендант города Венгрув подполковник /подпись/
4 октября 1944