Андрей кивнул:
– Вчера. Она на лекарствах, еле держится, хорошо еще, что девочка с ней. Очень, кстати, хорошая девочка, рассудительная и умная, в ее возрасте подобное редко бывает. Переживает, конечно, за отца, но про мачеху ни слова плохого не сказала. – Налив себе еще чашку кофе, Андрей переместился к открытому окну и закурил: – Ничего, если я тут надымлю? Проблем не будет?
– До сих пор тебя это не интересовало, ты куришь при мне безо всякого разрешения, – удивилась Лена, и Паровозников объяснил:
– Я в том смысле, что твой мастер фотосъемки претензий не предъявит тебе потом?
Лена вздохнула. Скрывать дальше смысла не имело, все равно проговорится или Андрей сам догадается.
– Он здесь больше не появляется, так что кури спокойно.
Паровозников удивленно посмотрел на нее, но больше ничего не сказал, заметив, видимо, что Ленино лицо стало чуть хмурым.
– Ты не думай, я не переживаю и к психиатру больше не пойду, – спокойно объяснила она, чтобы пресечь все дальнейшие разговоры. – Я приняла решение, оно кажется мне единственно возможным и правильным. Переживу, это не конец света. Давай лучше про Жильцову. Ты с матерью о возможных причинах попытки суицида не говорил?
Андрей прижал окурок в пепельнице:
– Говорил. Она в ужасе, конечно, все никак поверить не могла, что дочь способна на такое. В день суда они расстались возле дома, где Жильцовы живут, она Олесю к себе забрала – Дарья попросила, сказала, что хочет побыть одна. Мать сперва упиралась, не хотела ее оставлять одну в квартире после такого, но Дарья настояла. К тому же Ольга Михайловна и сама себя неважно чувствовала, так что согласилась. Дочь вошла в подъезд, и больше они не разговаривали. На третий день приехала Соледад, попросила собрать немного вещей, объяснила, что уговорила Дарью поехать на море, отдохнуть, обстановку сменить.
– Я не понимаю, – перебила Лена, – как такое вообще может быть? Мать спокойно собирает сумку и не пытается связаться с дочерью и узнать, что с ней?
– Соледад сказала, что пока не стоит беспокоить Дарью, мол, та в шоке. Понятно, на суде Виктор на жену даже не взглянул, у кого от такого крыша не съедет? Да и Соледад, как ни крути, лучшая подруга, плохого не посоветует.
– Глупость какая-то. Я бы не удержалась, позвонила.
– Ты права, здесь вообще много странного. Я опросил двух других подруг, они тоже были на суде. Обе в голос твердят, что Дарья держалась, никаких истерик, ничего. Кстати, Соледад на суде не появилась, позвонила и сослалась на проверку в банке. Куда уехала Дарья, ни одна, ни другая не знают. – Андрей переместился за стол и продолжил: – Я попытался у дамочек выяснить, не было ли между Дарьей и Соледад размолвок в последнее время, но они ничего не заметили. Вроде как все было как обычно.
Лена крепко зажмурилась. Она чувствовала какую-то фальшь во всем, что касалось Матюшкиной, но не могла объяснить ни единого ее поступка. Особенно странной казалась в свете всех рассказов о ней мишень для дартса, обнаруженная в спальне.
– А нет ли здесь личного мотива? – пробормотала Лена.
– Какого?
– Зависть, к примеру. Могла ведь Матюшкина завидовать подруге до такой степени…
– До какой? – перебил Андрей. – Чтобы шлепнуть ее любовника? Это нелепо, она бы с мужиком не справилась.
– Ты, кстати, ее видел?
– Нет, но разве это что-то меняет? Женщине ни за что не одолеть мужика, если тот не пьян, а Полосин, как мы помним, был трезвый и без следов каких бы то ни было препаратов в крови.
– А вот здесь я с тобой поспорю, Андрюшенька. Соледад Матюшкина – дама почти двухметрового роста, широкоплечая и мощная. Кстати, намного выше Полосина.
– Даже если и так. У меня тогда к тебе ряд вопросов. – Андрей закинул ногу на ногу и принялся загибать пальцы на руке: – Откуда у нее ключи от квартиры Дарьиной матери? Откуда взялась машина Дарьи во дворе в ночь убийства? Каким образом Матюшкина узнала о том, что Полосин приезжает, если Дарья отрицает переписку?
– Стоп! – завопила Лена. – Стоп, тормози! Переписка!
– А что – переписка? Откуда она могла о ней знать? Дарья отрицает существование этой переписки. Вряд ли она рассказала бы о ней подруге. Зачем ей разрушать легенду, что они с Полосиным продолжали общаться после возвращения из Праги?
– Н-да, – сникла Лена. – Не годится.
– Вот и я говорю.
– Но мне все равно кажется, что Соледад как-то причастна ко всем этим делам.
– Мы никогда уже этого не узнаем, Лена. Матюшкина улетела в Америку, мы это выяснили. Если найдем Жильцову, может, что-то станет понятно.
– Если найдем? – повторила Лена. – Ты допускаешь, что она?..
Паровозников пожал плечами и взял с тарелки круассан:
– Не исключаю. Она пропала, не объявляется, не подает о себе вестей, мать и падчерица ни сном ни духом. Сама подумай: если человек жив и в порядке, позволит он так волноваться любимым людям? Несложно найти две минуты на звонок, чтобы сказать: все, мол, в порядке. Если, конечно, все на самом деле в порядке.
У него зазвонил мобильный. Пришлось отложить круассан.
– Да, слушаю. Понял. Понял. Когда? Ясно. Спасибо, молодец.
Положив трубку на стол, он выразительно посмотрел на замершую в напряжении Лену.
– Сейчас новость расскажу – ахнешь.
– Не тяни!
– Нет, мне хочется увидеть всю гамму эмоций. Давай, не разочаровывай.
– Андрей! Немедленно рассказывай!
– Ох, что с тобой сделаешь, слаб я стал, – притворно сдался Паровозников и выпалил: – Гражданка Жильцова Дарья Юрьевна вылетела из Москвы в город Нью-Йорк рейсом «Аэрофлота» в пятницу.
– Матюшкина улетела в среду.
– И что? – Андрей был явно раздосадован отсутствием бурной реакции на сообщение. – Вполне нормальный ход, договорились, что порознь полетят, там встретятся – всего и дел…
– Возможно, ты прав…
– Ну что, дело можно закрывать, дама нашлась. Везет Таньке Судаковой, за что ни возьмется – все быстро и до точки. Не то что некоторые вот, – поддел Андрей, но Лена не отреагировала.
– Ты и тут прав. Но мне кажется, что все это не так просто.
– Ой, короче! Дело за-кры-то, понимаешь? Жильцова жива и здорова, подруга ее лучшая – тоже, по нашему профилю, соответственно, ничего нет, все, спим спокойно. А завтра явно будет что-то еще.
Лена согласилась, но внутри все равно была убеждена, что ничего еще не закончилось. Дело закрыто – а чего-то все равно не хватает…
Гипс с ноги сняли, но Лена все еще продолжала находиться на больничном. Ходить без костылей она пока не могла, но упорно занималась специальной гимнастикой, тренируя ногу. В конце августа вдруг нагрянула Воронкова – свежая, красивая, лучившаяся счастьем. Она позвонила Лене прямо из Домодедово, откуда вылетала, так как ехать ей было некуда – квартира сдана в аренду. Обрадованная Лена начала суетиться в кухне: к приезду подруги стоило приготовить что-нибудь вкусное. Когда через несколько часов Юлька буквально ввалилась в прихожую с двумя огромными чемоданами и довольно объемной дорожной сумкой, квартира наполнилась запахом домашней выпечки, на плите в сотейнике томились отбивные с грибами, а в кастрюльке доваривалась молодая мелкая картошка, привезенная накануне Андреем с местного рынка.
– Однако! – воскликнула Юлька, потянув носом воздух. – Да здесь встречают как на фестивале в Канне!
– Не знаю, как в Канне, не была, но в этом доме тебе по-прежнему рады, – улыбнулась Лена, отбрасывая костыли и обнимая подругу. – Как же я рада, что ты приехала!
– Смотрю, тебе помощь не помешает, – наклоняясь, чтобы подобрать «подпорки», как она выразилась, заметила Юлька. – Как нога-то?
– Пока не танцую.
– Это я переживу. Но ты на улицу выходишь?
– Только с тростью пока.
– Уже неплохо.
– Все, не стой тут, иди в комнату, располагайся, душ прими, если нужно, а я пока на стол накрою, – распорядилась Лена.
Подперев кулаком щеку, Юлька внимательно слушала раскрасневшуюся от вина подругу.
– Поверить не могу, что ты это сделала, – пробормотала она, когда Лена, задохнувшись, потянулась к стакану с соком. – Если честно, мне уже стало казаться, что ты никогда не сможешь посмотреть на эти отношения отстраненно и увидеть весь абсурд ситуации. Но ты молодец.
– Да не молодец я. – Лена с досадой отставила стакан. – Просто противно стало. Приходил сюда, когда подпирало, проводил ночь и снова удалялся в свою жизнь, в которой для меня не нашлось места. Вот и пусть. Я лучше буду одна, зато хоть, как ты справедливо заметила, остатки самоуважения сохраню.
– А Паровозников?
– А что Паровозников? Ты думаешь, что можно в одну реку дважды войти? – грустно спросила Лена. – Он меня очень поддержал после операции и до сих пор чуть не каждый вечер заезжает, но…
– А тебе что надо-то? – вдруг набросилась Юлька. – Чтобы он на одно колено упал и кольцо преподнес? Да после того, как ты его выставила отсюда, вообще удивляюсь, как он с тобой разговаривает. Я бы так не смогла. Видно, любит он тебя, но ты, конечно, иного мнения.
– Честно? Я об этом не думаю.
– Но и от помощи не отказываешься?
– Юля, я понимаю, на что ты намекаешь, но… – Лена поддела кончиком ножа поджаристую завитушку из теста на корочке пирога с рыбой, сунула в рот.
Воронкова терпеливо ждала, пока она прожует, надеясь, что хотя бы теперь ее подруга станет наконец-то честна с собой и произнесет вслух то, о чем наверняка думает все это время. Но Лена ее удивила.
– Знаешь, Юлька, что до меня дошло здесь недавно? Нечестно пользоваться чувствами человека. Я ничем не лучше Никиты в своем отношении к Андрею, понимаешь? Я его не люблю и вряд ли смогу, но мне приятно и удобно, что он есть. И именно так всегда поступал Никита – чтобы было удобно и приятно лично ему, а как там мне – неважно. Я не хочу быть похожей на него, это противно и непорядочно. Думаю, мне нужно честно сказать об этом Андрею, потому что он, кажется, снова начал на что-то надеяться, – не глядя в лицо подруги, проговорила Лена.