— Наверное, у нас ничего не получится.
— Не стоит торопиться с выводами, — почти безразлично попросил Петр. И напоролся на стену молчания. Устинова уже приняла решение, неприятное для него и себя.
— Я убивал врагов. Я солдат, мне по штату положено, у меня работа такая.
— Ты убивал людей.
— Нет. Они — враги, — настоял Петр. — Если твоя Катя не вернется домой, ты поймешь меня.
— Может быть, но…
— Я — не палач, — перебил Петр. — И если нужен тебе, ты примешь меня. Если нет — найдешь десяток изъянов. Я стрелял в людей, орудовал ножом, воровал документы, у меня пять боевых ранений. Я почти каждый день на войне. Я — нелегкая добыча и дешево жизнь не отдам. Я умею за себя постоять и, если удастся, отомщу за товарища. Кровь за кровь. Таков закон войны.
— Но…
— Хватит болтовни. Выбор за тобой. Мне пора работать.
— Вот и работай.
— Что ж…
— Петя…
Петя — очень смахивало на капитуляцию.
— Прости меня. Я беру свои слова назад.
— У меня такая профессия: или я, или меня. Третьего не дано.
— А поменять профессию можно?
— Нет. Это мое призвание.
Устинова покаянно вздохнула. Волна неприятия отхлынула. Легко быть чистенькой, спасая за операционным столом детей. А Петр вынужден быть на передовой. Там, где свистят пули и смерть — обычное дело. Руки в крови? Это кровь врагов, враги — не люди, они — нелюди. Они стреляли в Петю, они могли его убить, они украли маленькую Яну, они угрожают Кате. Они… они… Маленький шаг от гуманизма к основополагающей разделительной доктрине «свой — чужой» был сделан. Твердая мужская рука перевела через рубеж, подтолкнула в спину, перетянула на свою сторону.
— А что Чичвидзе говорит?
— Говорит; старуха играла круто. Взяла банк, потом зарвалась, спустила все под чистую, потребовала реванш. Позавчера вечером отбила бабки, деньги брать не стала; сказала, на днях подошлет человека.
— Вы за ним проследите, — сообразила Устинова.
— Да, — подтвердил Олейник и поинтересовался, — инцидент по поводу моей работы исчерпан окончательно?
— Да. И не смотри на меня так, — прошептала Ирина Сергеевна смущенно.
— Хочу и буду.
Хочу и буду! Звучало как обещание!
— Петр, куда ты опять подевался? — раздался голос Ивана Ивановича. — — А… любезничаете. Давайте, давайте. Пара из вас хоть куда, классика жанра. У наших жены, как на подбор, если не училки, то докторши непременно.
— Сытин сказал что-нибудь? — увел разговор на безопасное русло Петр.
— Нет. Но понятно, зачем он сюда пожаловал. Оставлять портрет для всеобщего обозрения ни как нельзя. Поэтому наш голубок с тротилом и приехал в лагерь. Наши ребята сейчас проверяют контакты Сытина. В его мобильнике сегодня десять входящих звонков. Взгляните, Ирина Сергеевна, вдруг попадется знакомый номер.
Устинова помнила только свой номер, потому с сомнением посмотрев на ряд цифр, сразу хотела сказать «нет». Но не успела. Последний звонок на телефоне Сытина был от …Богунского.
— Вы уверены? — оторопел Иван Иванович. Он ни как ни рассчитывал на положительный ответ.
Петр тоже смотрел с удивлением.
— Конечно. Когда Катюша переехала к Степану, я взяла его номер. Оказалось, он такой же, как мой, только от другого оператора.
Иван Иванович захохотал:
— Я же говорил! Я сразу понял! Одна удача за другой! Ваша Катя сильнее Трюхиной, — старик задыхался от счастья и довольства, — Эй, Кравец! — почти крикнул он подошедшему Павлу Павловичу. — Выше нос! Я тебя обманывал когда-нибудь? Нет? Считай Янка уже на свободе! Ничего у Трюхиной не получится! Не на ту напала! Наша Катя — всем Катям Катя! Ее голыми руками не возьмешь! Сама из любой дыры вылезет и девчонку вытащит! Я вам говорю! Мое слово верное! Кончился Танькин фарт. Был и вышел! А ну-ка, Ирина Сергеевна, поведайте нам о славном юноше Степане Богунском.
– Степан — бизнесмен, ухаживает за Катей с апреля. Производит впечатление очень порядочного человека. На Катю разве что не молится.
— Он приглашал Катю путешествовать?
— После смерти матери Катерина сильно переживала. Степан, чтобы развлечь ее, затеял поездку в Италию. Но Борис спрятал Катин заграничный паспорт и фактически сорвал тур.
— Украл паспорт! И никакой Италии! — восхищенно крякнул Иван Иванович.
— Я ничего не понимаю, — вздохнула скорбно Устинова.
— Все складывается одно к одному. Мы Игорька нашли, он нас на Сытина и лагерь вывел. Здесь мы портрет Трюхиной обнаружили, про проигрыш ее узнали, разоблачили вашего Степана Богунского. Это неспроста. Это значит, Катя ваша удачливая до невозможности, а мы сидим на хвосте у ее фарта. Я тонны книг про везение прочитал, и знаю, что говорю!
Казалось: старик сошел с ума, он бредит. Однако, Иван Иванович, был абсолютно здоров. В учреждении, котором он работал, иных не держали.
Невзирая на преклонный возраст, каждый божий день старик являлся на службу, в нарядный особнячок в одном из переулков «тихого центра». Что это было за заведение, жители окрестных домов не знали. Наивные верили табличке на высоком бетонном заборе: «Областной архив. Городской филиал». Более наблюдательные замечали, что посетители и хозяева не очень похожи на обычных клерков. На самом деле особняк занимал аналитический департамент одной очень серьезной организации. А его обитатели занимались поиском, поимкой и уничтожением людей, коих организация считала своими закоренелыми и давними врагами.
Татьяна Трюхина была большим врагом организации и самым главным врагом Иван Ивановича. Поэтому в силу высокой профессиональной подготовки и благодаря личному энтузиазму, старик знал о своей противнице все. Когда раздался телефонный звонок и старый ученик Коля Демин сказал:
— Дед, не волнуйся, но, кажется, твоя рыбка кружит в наших водах. — Он чуть не упал замертво от счастья. По дороге в пионерский лагерь он молился, просил, умолял Бога:
— Отдай мне ее! Отдай!
Он требовал от Дьявола:
— Возьми что угодно, отдай мне ее!
Он был атеист. Он верил только в разум и собственные силы.
— Я тебя достану, сука! Дай срок! Я тебя достану.
Нарисованная на стене старуха взирала на мир насмешливо и грозно. Но Иван Иванович теперь плевать хотел на гонор Трюхиной. Сердце трепетало от радостного предвкушения. Он знал, чувствовал, его час пробил.
«Катя — везучая как черт. Чтобы не случилось с ней, все оборачивается к ее выгоде», — определила врачиха. Ее никто за язык не тянул, она могла выразиться иначе. Тем не менее, сформулировала мысль именно так: «Катя — везучая как черт. Чтобы не случилось с ней, все оборачивается к ее выгоде». По градации, подсказанной Ивану Ивановичу профессиональными гадалками и экстрасенсами, он не гнушался любых источников информации, «как черт» и «все» соответствовали высшей категории удачливости. Уровень Трюхиной — «всегда» — котировался на позицию ниже. Вдобавок Трюхина эксплуатировала свой фарт, а девчонка нет. И, следовательно, могла накопить приличный потенциал нереализованной, позитивной энергии.
Объяснять хитрую технику пацанам Петьке, Кольке и Пашке мудрый Иван Иванович не желал. Молоды больно. Кроме личных неурядиц ничего в жизни не знали. Да, друзей теряли. Но друзья, не родные. После смерти сына он готов был поверить в любую хренотень. И мог убедить в ней любого.
— Ваша Катя втягивает нас в круговорот своего везения. Она выиграет у Трюхиной непременно. И Янку вытянет! И вас Ирина Сергеевна с нашим Петром поженит!
Кравец смерил Устинову удивленным взглядом. Он и не заметил, что у друга появилась невеста.
— Да, ладно, тебе, дед, — смешался Олейник. — Что ты такое говоришь…
— Дело говорю. Не вооруженным же взглядом видно, что у вас любовь. Или я не прав?
— Прав! — признал Петр.
— Павел Павлович, — издалека крикнул Половец, — гонец от Тяпина прибыл, фотографии доставил.
Кравец дернул кадыком и спросил Устинову.
— Что скажете, Ирина Сергеевна? Знаете кого-то? — в мужском голосе звучала мольба.
Борис Устинов
Мысли — емкие субстанции; достаточно мгновения и жизнь промелькнет перед глазами.
Звенел от раннего зноя май. Четвертого числа, на рассвете Борис въехал в город. Простился с майором, проводил взглядом серый ланос, позвонил домой.
— Как Катя? Здравствуй. Скоро буду, — очередность фраз отражала состояние духа.
— Ох… — только и вымолвила мать.
— Я вот что придумал…
Мать не протестовала, не соглашалась, лишь приняла к сведению сообщение. Тоска и горечь звучали в ее голосе.
Ближе Ольги Морозовой у матери не было никого. Без мужей, один на один с миром, женщины стояли друг за друга горой. Мы живем стаей, сказала Катя в детстве. Стая! Слово точно обозначило связь семей. Бывало, делили один кусок мяса на двоих детей. Бывало, сидели вчетвером на одну зарплату. Лечились, праздновали, отдыхали, бедствовали — все всегда вместе, рядом, плечом к плечу. С твердой уверенностью в сердце — подруга не подведет, не бросит в беде, выручит.
С этой верой тетя Оля и ушла из жизни, думал Борис, оставила Катерину на наше попечение. Он устраивал дела, сидел на телефоне, хлопотал.
— Мама, найди Катин спортивный костюм, пару футболок и свитер, — Ирина Сергеевна безропотно исполнила указание сына.
Жалеть мать не хватало времени и сил. Пока он добирался домой, масштабы беды не представлялись столь угрожающими. Катя молчит, улыбается, сказала мама по телефону. Он старался не думать, как она молчит и улыбается. Увидев, замер пораженный. Катины глаза полыхали чудным огнем, полнились искренней чистой радостью; на губах трепетала светлая усмешка. Такие глаза и усмешки бывают у монахинь, променявших греховную суетность на кристальную благодать веры и у фанатиков, мечтающих подвигом обрести посмертную славу. У нормальных здоровых молодых женщин не бывает и не должно быть таких улыбок и глаз.
Катя не собиралась в монастырь, не спешила свести счеты с жизнью. Она просто не захотела страдать и спряталась от трагической реальности в идиллический самообман на грани безумия.