– Я считаю честью сражаться рядом с тобой, Лаурус Вадум! – крикнул Калтер.
Они откатились к началу лестницы, продолжая рубиться. Только тогда выживший из двух динских шаманов рассек себе ладонь и выдул заклинание из уст. Каменный мост вспыхнул, словно он был деревянным, и рухнул через минуту грудой камней в ледяное течение Утукагавы.
– Много крови, – объяснил шаман, заматывая тряпицей руку. – Не из руки много крови. И даже не на мосту, хотя он весь пропитался кровью, оттого и рухнул. Слишком много пролитой крови в этом мире. Он может опьянеть и сойти с ума.
– Главное, чтобы спьяну он не сломал себе шею, – вытер меч рукавом Лаурус.
– А вот это уж как пойдет, – вздохнул шаман.
…Когда Лаурус вместе с последними защитниками поднялся наверх, к нему подскочил старшина, торжественно сообщил, что гарнаш и лошадь в сохранности, спутники воина давно отбыли, а самого его призывает к себе воевода Мурус. Воевода лежал на раскинутых на снегу одеялах и морщился от усилий лекарей, которые тревожили его раны.
– И нечего хмуриться, – буркнул он подошедшему Лаурусу. – Кто ты там теперь? Клавус Вадум?
– Лаурус Вадум, – получил он твердый ответ.
– Неплохо, – кивнул Мурус. – Я помню твоего отца. Он был обычным стражником, но только потому, что в те годы негде было испытать доблесть. Однако доблесть порой испытывается не только в битвах. И в этом смысле его доблесть не пострадала. Я рад, что ты здесь. Уж не думал тебя увидеть.
– Где же я еще мог быть? – спросил Лаурус.
– Там, где очень скоро можем оказаться мы все, – помрачнел Мурус. – Принимай войско. Не меньше чем на неделю, пока я встану на ноги. А там посмотрим.
– А Пурус? – так же мрачно спросил Лаурус.
– Ты думаешь, он будет защищать эту землю? – удивился Мурус. – Принимай войско. Ты здорово обрадовал меня, парень.
Когда рухнул аштаракский мост, тысячники Орды радовались. Никто и не собирался штурмовать высокий берег. Повеление ужасного Телоха было определенным – выдавить всех, кого можно выдавить, на северный берег Утукагавы. Потом будут другие задачи. Взять богатый Самсум. Пощекотать животы разжиревшим царствам на западном берегу моря Тамту. До прихода Светлой Пустоши выжечь и вырезать Туршу, как был вырезан Тир. И гнать вдоль Светлой Пустоши всю эту лесную и северную мерзость к Хонору, Утису и дальше на север, пока грязное жертвенное стадо не ступит на священный пепел. Но только тогда, когда живое мясо из Раппу и Бабу, давясь каменным коридором, не выпрется туда же. Есть кому этим заниматься, есть. Поэтому пока что дело за Самсумом и Туршей, за рабами и богатствами. Стариков и старух – на корм диким воинам и степным псам. Молодых мужчин – в удел магов. Кто-то пойдет на мясо, кто-то будет рвать жилы во славу ужасного Телоха, а кто-то станет диким воином. Детей туда же. Женщин, особенно молодых, особенно юных и красивых, – на услаждение воинства. Вплоть до их смерти. Исключение только для самых красивых. Для редких. Самых лучших отбирать для Телоха. Теми, кто с небольшим изъяном, одаривать тысячников. Ну и остальных – как получится. Монеты есть у каждого, тратьте их, воины великой степи, так, как заблагорассудится! Тем более что новая добыча маячит на горизонте.
Ушлый работорговец был очень доволен. Он, правда, уже забыл, откуда последнее пополнение в его шатре, но в этот раз рассчитывал на благосклонность самого Телоха. Все-таки жаль, что память начисто отшибло, помнил бы, похвастался бы, какими усилиями удалось раздобыть этакую ценность! Да и жаль, что не сам Телох пришел посмотреть на его добычу, явился толстый и лысый евнух. Сладкий, как вылитый в пыль мед. Тьфу, гадость. Теперь стоит и выглядывает, ощупывает бесценный товар. Неужели он не видит, что это лучшее, что можно найти от гор Габри до русла Утукагавы?
Посередине шатра стояла обнаженная дакитка. Прочие женщины торговца, согнувшись, покорно опирались коленями о войлок вдоль его стен. Евнух ощупывал гибкий стан, твердую, небольшую грудь. Руки, ноги, лицо, запускал липкие пальцы в рот, сгибал девчонку и забирался теми же пальцами в самые укромные отверстия, опять возвращался ко рту и щелкал по небольшим, но острым клыкам.
– Дакитка – не редкость, почему не вырвал клыки? Кожа чистая, на лицо – пригожа. Хотя могла бы быть и чуть полней. Одной пригоршней обе ее ягодицы сжать можно. Здорова, не спорю, но уже не девственница. И лет ей сколько? Никак не меньше двадцати пяти? А то и все тридцать?
– Благословенный! – начал юлить торговец. – Разве ты не знаешь, что молодость у дакитов длится дольше? Дели ее возраст на полтора, а то и на два! Приглядись к стану! Приглядись к линиям тела! К ее складкам! Да ты среди пятнадцатилетних не найдешь такую же! И кому могут помешать клыки? Разве не ты передавал повеление, что для тех даров, которые будут предложены Телоху, не умалять ничего?
– Телоху? – удивился евнух. – Да он и не посмотрит на нее. А посмотрит – она сдохнет от страха. А не сдохнет, так порвется тут же!
– А хоть бы и порвалась? – поднял брови торговец. – Женщин у Телоха много, я слышал, что редко кто более одной ночи выдерживает. Некоторые по месяцу, по два ждут своей участи в его шатре, так почему не украсить этот цветник самым живым цветком, самым ценным? Почему не положить в ларец на гору жемчужин огромный рубин?
– Рубин? – оскалился евнух. – Где ты видишь рубин? Ну, может быть, гранат. Но не более того.
– Порой ценность камня повышает оправа, – прошептал торговец и сунул в потную руку деревяшку. – Много ли у Телоха в шатре принцесс? А даккитских принцесс? Боюсь, что ни одной. У тебя, дорогой мой, есть шанс стать главным евнухом!
– Да хоть тысячником среди них, – пробурчал евнух, вглядываясь в ярлык. – Не может быть. Ведь эту разбойницу разыскивает весь Эрсет! Считай, что она казнена уже… Хотя сладкая казнь – это ведь тоже казнь… Ну ладно. Уговорил. Но ведь разорвет, как есть разорвет.
Сказал, подхватил голую дакитку, закинул ее на мягкое покатое плечо и понес прочь из шатра, нимало не заботясь, что на улице вьюга и снег. Показалось торговцу или и в самом деле из пустого места, откуда-то от центрального шеста донеслось тихое:
«Не бойся, не разорвет, не дам»?
– Эй! – заорал торговец, потирая руки. – Падаль! А ну-ка, подвяжите полог! Шевелится от сквозняка!
Почти через две недели после удачного подношения работорговца в главном зале фидентского замка сидели четверо магов: Этлу – Амплус – Великий Мастер Ордена Земли, Никс Праина – Великий Мастер Ордена Воды, дакитка Лакрима – Великий Мастер Ордена Воздуха, и даку Фера – Великий Мастер Ордена Огня. Они сидели, держа друг друга за руки. И когда небо над замком потемнело, а далеко на севере, над Ардуусом прогремела молния, такая же молния сгустилась шаром между ними. С минуту она сияла, переливаясь огнями, потом же, когда маги подали руки вперед, с грохотом лопнула, опалив лица.
– Основа основ, – усмехнулся Фера. – Нас опять четверо.
– Нас всегда было четверо, – хмуро заметил Амплус.
– Вчетвером мы не справимся, – улыбнулась Лакрима. – Учеников осталось мало, Самсум взят. Как раз теперь штурмуют наши башни.
– Башни – это только камень, – проворчал Фера.
– А мир под этим небом – это только мир, – ответил Амплус.
– Придется идти в Бараггал, – медленно протянула Никс Праина.
– Почему? – удивилась Лакрима. – Ты и в самом деле готова встать в один ряд с бродягами и храмовыми уродами?
– С кем угодно, – прошептала Никс Праина. – Но если хочешь остановить что-то тяжелое, то, что приближается неотвратимо, найди твердое место. Единственное твердое место – это Бараггал.
В тот день, когда небо потемнело, Фидусия, Ава и Арма с Гладиосом уже миновали и крепость Ос, и Лаписский замок и медленно двигались вверх по узкой тропе.
– Вон, – показала Фидусия на шатры. – Это войско Даккиты, которое не даст втоптать в дерьмо честь родины.
– А есть такое же войско Эрсет? – спросила Арма.
– Не знаю, – пожала плечами Фидусия. – Я из Эрсет. Тут и кроме этого войска – сто тысяч беженцев из Эрсет. Дакиты и даку. И много атеров, лаэтов и руфов тоже. Правда, дакиты называют их скопом – вирами. И они собираются в войско. Вместе с дружиной герцога, думаю, тысяч двадцать тоже будет.
– Сорок тысяч, – прошептала Ава. – Много.
И как раз одновременно с последним ее словом ударила молния.
– Мало, – прошептала Фидусия, посмотрев на потемневшее небо.
…В тот же день отдалившиеся от Ардууса на два десятка лиг двадцать тысяч обвешанных амулетами воинов, которые прижимались к предгорьям Балтуту, чтобы не ступать на край Светлой Пустоши, были сбиты с ног ринувшимся на них вместе с ударом молнии мутным валом пустоши. Когда, откашлявшись и поднявшись на ноги, многие из них смогли видеть, они разглядели бескрайнюю, покрытую черным пеплом равнину. В отдалении в ней тонули какие-то тени.
– Что будем делать? – спросил Фелиса Адорори Фалко Верти.
– Продолжаем идти на юг, – ответил Фелис.
– Зачем? – спросил Фалко. – Вот он, враг.
– Лучше сражаться, когда за твоей спиной твои близкие, – заметил Фелис.
– Где бы ты ни стал сражаться, близкие за твоей спиной, – ответил Фалко.
– Согласен, – кивнул Фелис. – Но пока мы можем идти, то будем идти. Нашим домам не помешают двадцать тысяч воинов. Там мы станем сильнее.
…В десятке лиг от них, забрав на пять лиг в глубь Светлой Пустоши, мчались четыре всадника. Когда стены Ардууса скрылись из вида, Софус выдернул из-за ворота три огненных волокна и протянул их Игнису, Бибере и Брите.
– Повяжите на запястье. Пока они с вами, Светлая Пустошь видит в вас своих слуг. Но снимите при первой возможности. Иначе вы сами увидите в себе слуг Светлой Пустоши.
– Мне не нужно, – покачала головой Бибера.
– Нужно, – буркнул старик. – Если твое тело не пробивают стрелы, не хвались этим, потому что однажды в тебя выстрелят из катапульты. И ты сдохнешь непробитой!
– Ладно, – надула губы Бибера. – Сдыхать пока не хочется. Я, кстати, еще девственница!