— Бросьте терзать себя, Мария Семёновна, — закуривая, сказал Климов. — Нашей вины здесь нет, ну а мёртвого винить не полагается. Оставим это, а впредь будем умней. Поговорим лучше о чём-нибудь другом.
Олег Павлович молча кивнул. Какое-то время никто не проронил ни слова.
— А с медведем что будем делать? — наконец спросил Борис.
— Съедим, думаю, не памятник же ему ставить, — ответил Климов.
— Верно! — подхватил Николай. — А о шкуре я позабочусь, меня дед учил. Сделаю по высшему классу. Постелем в автобусе и будем как какие-нибудь графья в своем родовом имении.
— Зачем же в автобусе? — возразил Климов. — Избу срубим, там и положим.
— Избу? — удивился Борис. — Настоящую? А вы не шутите, Семён Степанович?
— Ничуть. Не ютиться же нам всю жизнь в этой колымаге.
— Правильно, Семён Степанович, — поддержал его Олег Павлович. — Неизвестно, что нас ждёт впереди, поэтому обживаться надо капитально, врастать, так сказать, корнями в эту землю.
— Избу мы поставим, это точно, — продолжал Климов, — и не какой-нибудь сарай, а настоящий дом отгрохаем, по всем правилам плотницкого искусства. Это я беру на себя.
— И заживём мы в нём не хуже графьёв! — подхватил Николай, воодушевляясь открывавшейся перспективой. — И не страшны нам будут ни морозы лютые, ни хищники лесные, ни враги двуногие. А если уважаемый Семён Степанович обеспечит нас своими прекрасными арбалетами…
— Кстати, Семён Степанович, — перебил Николая инженер, — как вам удалось создать такое чудо?
— Тоже мне — чудо, — проворчал Климов. — Так, детская забава. Хобби у меня такое — арбалеты делать, у меня их дома целая коллекция. Каких только нет! А тут вижу, что моё увлечение может принести практическую пользу, взял — и сделал. И кажется, вовремя.
— Ещё как вовремя! — воскликнул Борис. — Да я вас готов за это…
— Но-но! Только без рук! — отодвигаясь от Бориса, с опаской произнёс Климов; видимо, он не забыл железных объятий своего восторженного почитателя, и снова болтаться в воздухе ему не хотелось.
— А ещё сделать можете? — спросил Олег Павлович.
— Да ради Бога. Если освободите меня от других обязанностей, то к завтрашнему вечеру я вооружу весь наш мужской коллектив, а если потребуется — то и женский.
— Вот и отлично! — обрадовался инженер. — Тогда наши малочисленные вооружённые силы смогут противостоять ордам лесных аборигенов, если, конечно, дело дойдёт до вооружённого столкновения…
— Что не исключено, — вставил Борис.
— Да, что не исключено, — согласился Олег Павлович. — Я думаю, дикари даже до лука ещё не доросли, а арбалет для них то же самое, что для наполеоновского солдата танк Т-34. Одним словом, мы теперь сможем за себя постоять. Но, — продолжал инженер, чуть помедлив, — чтобы избежать случаев, подобных сегодняшнему, — Олег Павлович указал на медвежью тушу, — нам необходимо отгородить наш пятачок от леса и, главное, от внезапного нападения дикарей, если, не дай Бог, оно случится.
— Что же нам, забор поставить? Или крепость возвести? — спросил Климов.
— Не знаю, — признался инженер, — но что-то сделать нужно.
— Частокол! — воскликнул Николай.
— Гм… — задумался Климов. — А ведь верно! Частокол поставить в наших силах. Только инструмента маловато, топора и лопаты нет, а одной ножовкой много не наработаешь.
— Ничего не поделаешь, Семён Степанович, — сказал Олег Павлович, — придётся как-то выкручиваться… Итак, решено: с завтрашнего дня начинаем возведение частокола.
— Почему с завтрашнего? — возразил Борис. — Ещё не вечер, как говорится. И сегодня можно многое сделать.
— Отлично! — согласился Олег Павлович. — Мы с Борисом и Николаем займёмся укреплением лагеря, а наш уважаемый оружейник обеспечит нас современной боевой техникой. Идёт?
— Идёт! — последовал дружный ответ.
Глава седьмая
Мухин очнулся от тупой боли в затылке. Он открыл глаза, но ничего не увидел. Лишь звёзды мерцали на небе. Пахло жареным мясом и свежим сеном. Мухин попытался встать, но оказалось, что руки и ноги у него связаны. Затылок ломило от боли, в ушах стучало, словно молотом по наковальне. Мухин застонал. За спиной послышался какой-то шум, что-то скрипнуло, и неверный свет то ли костра, то ли факела осветил внутренность небольшого сарая, на земляном полу которого и лежал наш герой. Кто-то вошёл внутрь и нагнулся над лежащим человеком. Мухин не мог рассмотреть лица вошедшего, так как яркий факел на время ослепил его. Но вот глаза привыкли к свету, и Мухин увидел прямо над собой лицо некоего человекоподобного существа, покрытое буйной растительностью и сверкающее маленькими злыми глазками; вид вошедшего заставил внутренне содрогнуться нашего незадачливого героя.
Обладатель этого лица был мощного телосложения, широкоплеч, мускулист, с длинными обезьяньими руками, в одной из которых держал горящий факел. Одеждой ему служили, как показалось Мухину, какие-то лохмотья. За спиной существа стояло ещё двое таких же звероподобных людей или человекоподобных зверей, но только уже без факелов. Тот, что с факелом, что-то прорычал, и двое других с готовностью сняли путы с рук и ног Мухина. Кровь заструилась по жилам онемевших конечностей, принося нестерпимую боль и жжение в ступнях и ладонях. Мухин попытался встать, но дикарь грубо толкнул его в грудь; падая, Мухин больно ударился обо что-то плечом.
— Но-но! — запротестовал Мухин, хотя уже понял, что этим троим говорить о правах человека бессмысленно.
«Интересно, — думал Мухин, — где же это я так набрался?» Но вспомнить так и не смог. Дикарь с факелом глупо ухмыльнулся, обнажив свои жёлтые зубы, и снова зарычал куда-то в пустоту. Из темноты показался ещё один дикарь; он что-то бросил на землю рядом с Мухиным и скрылся. Запахло сырым мясом. Тот, что с факелом, прохрипел нечто нечленораздельное на своем примитивном наречии, обращаясь, по-видимому, к Мухину; затем и эти трое покинули нашего героя. Проём в стене задвинули чем-то тяжёлым, и Мухин снова оказался во мраке. Нащупав в темноте то, что пахло мясом, он обнаружил груду полуобглоданных костей. «Знатный ужин мне приготовили мои гостеприимные хозяева», — подумал пленник, брезгливо отбросив кость и вытирая руки о землю.
Вскоре глаза привыкли к темноте, и Мухин смог рассмотреть свою тюрьму. Сарай был крохотным, шагов пять в ширину и восемь в длину, сделан из старых полусгнивших брёвен, веток, хвороста и тростника. Крышей служил еловый и сосновый лапник, наваленный кучей на идущие от стены к стене тоненькие стволы молодых берёз. Терпкий запах хвои смешивался с дымом от костров и будил в душе Мухина смутные воспоминания о далёком детстве. Сквозь огромные щели в стенах сарая Мухин сумел разглядеть то, что было снаружи. В неверном свете костров видны были несколько хижин, построенных по тому же принципу, что и сарай, и расположенных по окружности, в центре которой горел костёр. У костра сидели шесть или семь длинноволосых стариков, одетых в звериные шкуры, и ели слегка обжаренное мясо. Жир вместе с кровью стекал по их бородам и рукам. Мухин, глядя на это зрелище, вдруг ощутил острый голод. Он вспомнил про объедки, которые принесли тюремщики, и ему стало грустно и тоскливо на душе. «Куда я попал? — думал Мухин, глядя на грязные лица стариков, с аппетитом жующих полусырое мясо. — Питекантропы какие-то. Может быть, я ещё сплю?.. Эх, сейчас бы чего-нибудь выпить!»
Мысль о побеге пришла внезапно. Неизвестные существа не внушали доверия, более того, какое-то подсознательное чувство подсказывало, что их надо опасаться, что это враги. Убежать Мухину казалось проще простого. Не долго думая, он просунул голову в проём, отодвинув предварительно деревянный щит, но тут же получил сильный удар в лоб и отлетел к дальней стенке сарая. «Охрану выставили, гады! — подумал Мухин, потирая ушибленное место. — Фашисты!»
Оставалось только сидеть и ждать своей участи. Когда небо на востоке уже начало сереть, в стойбище поднялась невообразимая суматоха. Откуда-то с юга послышались далёкие удары барабанов. Сквозь щели в стенах сарая Мухин заметил, что костёр запылал ярче, чем прежде, а всё полуголое население этой необычной деревушки полукругом выстроилось у костра, устремив свои взоры на юг.
Удары барабанов становились всё громче, и вот наконец в свете разгоравшейся зари Мухин увидел целую процессию дикарей, с громкими воплями и воем спускавшихся с холма. «Этого ещё не хватало! — подумал Мухин. — Дурдом какой-то!»
Дикари вошли в деревушку под оглушительный грохот барабанов. Возглавлял шествие невысокий кривоногий человек лет сорока пяти и совершенно безобразной наружности. Потрясая дубинкой, он орал благим матом, повергая окружающих в восторг и трепет. Всё его тело было покрыто рыжей шерстью, под которой буграми проступала мощная мускулатура, делавшая его ещё более неприглядным. Голову дикаря венчала копна рыжих волос.
«Атаман ихний, — подумал Мухин. — Хорош, нечего сказать! Пиночет!»
Следом шёл оркестр, состоящий из двух барабанщиков. За ними, оглашая воздух восторженными криками и отравляя его вонью давно немытых тел, шествовали двухметровые верзилы в звериных шкурах; все были вооружены либо дубинками, либо длинными копьями. «Парад у них тут, что ли?»
Появилась новая группа людей. Двадцать пять — тридцать смуглолицых мужчин и женщин, почти голых, роста ниже среднего, молча шли, печально опустив головы; руки у всех были связаны, удары плетей и ивовых прутьев нескончаемым потоком сыпались на их обнажённые спины. «Ага, пленные, а может, и рабы, — догадался Мухин. — Значит, наш рыжий Пиночет с войны вернулся. Видать, с победой… Тьфу!» Шествие замыкала орущая и вопящая ватага двухметровых дикарей-победителей. У костра армия остановилась. Трофеи, добытые в ходе военных действий, свалили у ног рыжего Пиночета. В основном здесь были шкуры животных, награбленные храбрыми вояками в соседнем племени. Рыжий взобрался на эту гору и произнёс речь, краткую, но впечатляющую. Патриотический порыв, вспыхнувший под действием успешного окончания войны, теперь достиг апогея. Толпа ревела. Ревела до хрипоты, до кашля, до судорог.