– Завтра утром. Как обычно.
– Ага! – проворчала многозначительно Петка и ударила кулачком по столешнице.
– И каков ваш план на этот раз? Облить ее святой водой, что ли?
– О нет. На этот раз у нас не просто грезы да мечты. Сейчас мы уже действительно подготовились убить ее.
– Зачем вам ее убивать? – спросил я устало.
– Ты что! Забыл, кто такой? Не узнаю тебя в последнее время! Дрожишь, как бы не лишили тебя твоих драгоценных книжек. Поддаешься низменным страстям и увлечениям. Берегись! Ты уже начал общаться с нечистью. Я видела, как тебе та ведьма глазки строит…
– Перестань.
– Гостя испугаешь, сестрица, – вмешалась, поворачивая ладонь, Филотия.
Петка умолкла.
Я почти позабыл о присутствии незнакомца. Он не шевелился. Даже не показал ничем, что следит за нашим разговором. Обе женщины повернулись к нему. Во взгляде Филотии я прочел немое обожание. Петка смежила веки и поклонилась, шепнув:
– Прости, пресветлый… Покажись ему, пусть увидит, кто ты.
Тот выпрямился. То же самое сделал и я, будто движение его невольно увлекло меня. Из-под серого плаща показалась рука в перчатке из чистого золота, затем одним движением откинула капюшон. Я допускал, что он кто-то из нас. В известной степени меня подготовило обращение «пресветлый». Я знал, что Дмитрий Белый никогда не покидает Солун, известно также, что и Тудор Черный редко выходит днем. Я бы узнал и Илию Красного по огненному следу… Но нет. Не ожидал именно Его. Сияние синих глаз оттолкнуло меня и словно ударной волной бросило в транс.
…Я зажмурил глаза от блеска поднятого надо мною лезвия. Себя ощущал спокойным и легким, не думал, не испытывал тоски. Одно лишь желание жило во мне – чтобы меня зарубили разом, одним ударом. Лезвие вспыхнуло, будто солнце внезапно глянуло из-за туч. А потом… затрубил боевой рог – странный, короткий звук и далекое эхо, словно одинокий звон церковного колокола. С чистого прозрачного неба сходил вниз всадник. Объятый светом, широко размахивал крыльями его золотой скакун, а ездок тряс русыми кудрями и дул в золотой рог. Лицо его блистало неземной красотой. Блестела ослепительно золотая броня витязя. Пролетел низко и пронзил тонким своим копьем плечо палача. Ятаган бусурмана с острым лязгом стукнулся о камни, покатился вниз по скале. Затем всадник взмыл обратно и двумя мощными взмахами крыльев коня скрылся за ближней грядой. Наверное, никто кроме меня не узрел золотого Георгия. Все видели лишь окаменевшую руку палача…
Я пошатнулся и прижал ладонь к носу. Из моих ноздрей капала кровь.
2
«Выбор – это тонкая граница, отделяющая дух от разума. Дух существует сам по себе. Разум существует посредством непрерывного выбора. Разум, шаг за шагом, проходит путь выбора, дабы доказать себя, что есть таков…»
«Я все еще не понимаю, – прожурчал в моих мыслях звонкий, почти детский голосок. – Почему же вы, люди, считаете дух чистым и священным, а разум – грешным?»
Я оторвал взгляд от книги.
– Святость духа именно в его невозможности выбирать. Дух изначален и бесконечен. Разум же, конечно, допускает ошибки. Высший разум стремится следовать долгу духа. Вот, послушай дальше: «С рождением дух принимает оковы разума, и выбор родиться есть первый грех души, а смерть – последний выбор разума…»
«Ты не прошел через сей выбор…»
– Нет, не прошел. Моя душа покинула плоть, но все еще не освободилась от разума. И от права на выбор.
«По твоему разумению, у меня нет души. Лишь разум да плоть. Значит ли сие, что каждый выбор мой есть по сути грех?»
– Как раз наоборот, великая. Ты лишена души, которую разум и плоть могли бы осквернить грехом. А это значит, что всякий твой выбор праведен.
«Сие абсурдно, Евтим. Что же я такое согласно твоей догме – демон или святая?»
– Ни то, ни другое. Для моей догмы ты просто не существуешь, великая Шар…
«Ты видишь меня. Слышишь меня. Чего стоит твоя догма перед лицом правды, Евтим?»
Что я и пытаюсь объяснять каждое утро…
Шар-Кан полулежала на самой верхней площадке в Храме тырновской Резиденции. Ее изящные, пронзенные светом крылья были сложены складками на спине, чешуя сверкала всеми красками радуги, отражая языки десятков костров, горящих в Храме. Одна ее вытянутая голова поднималась высоко и взирала на меня рубиновыми глазами, вторая покачивалась задумчиво и ритмично на тонкой змеиной шее, а третья пряталась под огромным туловищем и как будто дремала. И настолько прекрасно и величественно выглядела эта шар-верени, дитя солнца и мать драконов, что смотреть на нее было больно до слез… Ее голос, который мягко проникал в мои мысли, иногда звенел радостно, как колокольчик, порой же журчал нежно или шелестел, словно убаюкивая, будто она хотела приласкать меня. Я понимаю ее. Роль пчелы-матки драконов обрекала ее быть узницей Храма. Она провела несчетное количество дней и ночей, месяцев, лет, веков в городской Резиденции, пока драконы из ее улья перестраивали Тырново в рай поднебесный. Лишь раз в год, в день летнего солнцестояния, ей позволяли расправить крылья и полетать. Тогда по всему городу вспыхивали костры, все выходили на улицу и толпились, радуясь ее полету, а она долго и одиноко кружила среди облаков…
«Почитай мне еще о душе», – попросила Шар.
Я стоял на коленях под ее площадкой и свозь ресницы следил за строчками книги.
– «Сущность и неизменная цель духа есть единение с Создателем. Когда душа покидает плоть и освобождается от разума, она возвращается к своему первоисточнику. Возвращается измененной…»
«Тогда твой Бог такой же, как я. Души стремятся к нему так же, как и мои чада, драконы, нуждаются во мне… Разве есть разница?»
– «Если изменения слишком велики вследствие ошибочного выбора разума, Создатель может отвергнуть данную душу. Очищение духа путем раскаяния есть возможный выбор разума, но сей выбор должен осуществиться вовремя – пока разум и дух связаны».
«Я никогда не отвергаю своих детей! Они свободны поступать, как велит им разум, делать то, что считают правильным!»
– Потому что разум свободен выбирать. Душа же – нет.
«Люди давно забыли твоего Бога. Они оставили веру и превратили знание в религию. Сами предпочли свободу разума догмам души. Приняли покровительство драконов, а мы построили для них рай земной. И что же произошло с их душами, Евтим?»
Я медленно закрыл книгу.
– Не знаю, великая.
Я стоял на коленях, понурив голову. И чувствовал себя столь крохотным и жалким, словно догорающая свеча среди блеска костров вокруг.
«Не горюй, Евтим. Люди счастливы теперь».
– Я могу уже идти?
«Да. Спасибо за беседу. Приходи и завтра поговорить со мной. Буду ждать».
Я выпрямился. Двое дюжих витяков из охраны приблизились. Один из них взмахнул рукой и накрыл меня плотным пледом, сплетенным из ароматных лекарственных трав. Ведьминых трав. Меня всегда так приводили и уводили от Нее. Травы нарочно подобраны так, чтобы мешать сверхосязающим глазам и ушам моим. Великую Шар защищают и берегут зорко. Стражи слегка сдавили меня с обеих сторон.
– Книга! Я забыл свою книгу!
Витяк слева отошел, чтобы исполнить мою просьбу и подобрать книгу. Отлучился на пару секунд, но этого было достаточно. Я вонзил зубы в запястье левой руки, прямо в золотистые вены. Бледная с блестками струйка стекла по ладони и закапала на пол. В тот же миг страж сунул под покрывало книгу. Затем меня повели. Под ногами сначала промелькнули чередой широкие ступени из розового мрамора. Потом – гладкая бело-зеленая мозаика, дальше – прямо вперед и поворот вправо. Мы вышли на белую площадку с множеством эскалаторов. С этого мига я потерялся. Каждый раз меня вели по новой плавающей лестнице, переходили на другую, мы носились вверх и вниз; каждый раз на эти передвижения уходили разные отрезки времени. В конце концов я оказывался у огромной каменной арки в подножии Царевеца. Стражи снимали плед, кивали на прощание и удалялись в разные стороны. Так произошло и сейчас. Витяки кивнули и ушли. Я остался.
Остался и поднял глаза на место, которое когда-то являлось моим домом. Трехметровая каменная стена опоясывала весь холм. Над ней возвышались шпили с вечно горящими днем и ночью на вершинах кострами. Верхушки мраморных зданий со стеклянными куполами отражали небо, солнечный свет и плещущееся пламя на шпилях – весь Царевец словно горел.
Шагнув на плитки тротуара, я едва не столкнулся с внезапно возникшей чуть ли не из пустоты фигурой человека в плаще и с надвинутым на лицо капюшоном. Однако голос из-под ткани прозвучал ясно и чисто. Рука сжимала длинный посох, обвязанный тряпьем.
– Ты отметил путь, как было поручено?
– Да, пресветлый.
– Только эти двое тебя вели или были еще стражи?
– Сегодня – нет. Я редко застаю драконов в ее покоях. Но она может говорить им издалека мыслью своей. Может позвать их, и они слетятся за миг.
– Я не драконов боюсь, а витяков опасаюсь.
– Драконы тоже видят нас. Столь же отчетливо, как и мы их…
– Пусть. Я истребил сотни их.
– Знаю, Змееборец.
– Следуй за мной.
Днем город сонен и пуст. По улицам, гудя, по-муравьиному ползли машины-дворники. Мыли и драили тротуар, оставляя за собой легкий запах розовой воды. Порожние прогулочные мини-поезда шастали бесцельно туда-сюда. Проходя мимо ярких колонн драконьих посадочных платформ, я поднимал голову. Обычно крылатые работали далеко вне города, и редко можно было заметить кого-либо посреди бела дня. Мне удалось увидеть парочку – один змей с нежно-синими крыльями сидел на краю самой высокой над Трапезицей площадки, а другой, искряще-зеленый великан, кружил над собратом и что-то ему рассказывал.
Мой спутник направился к Самоводской. Тротуар двигался медленно, я успевал вдоволь заглядывать в окна мастерских. Прямо по направлению движения, всего в нескольких шагах, красовалось радующее глаз резное панно. Настоящий орех. Изображение напоминало женскую голову. Волосы сплетались с лозой с налитыми гроздьями винограда. Глаза – тонко выделанные птичьи гнезда, распростертые крылья над ними – брови. С одной скулы к подбородку стекал водопад, в заводи плавали две лодки – губы. Другая щека походила на звездное небо, но вместо звезд густели миниатюрные модели атома. Словно кто-то сумел придать образ первичному хаосу. В нижнем правом углу угадывались буковки: «Я та, которая рожает»…