Я смотрел в блестящие глаза, на которые спадали золотистые кудри волос, смотрел на красивое белое лицо и на ореол лучистого света вокруг головы. И осознавал, что ненавижу его.
…Боже, самодержец мира. Обречен Тырновград. Нам не продержаться. Еще один приступ противника – и нам конец. Бойцов нет более… Чем прогневали мы Тебя, Господи, за что отказал ты нам в помощи своей? Почему Ты отвернул свой лик от нас и не внемлешь молитвам благочестивых мирян? Мессы и вечерни, все мольбы, отправленные к Тебе – мало ли их? Разве не во славу Тебе построили Святогорский храм в Тырново? Разве на нечистом месте стоит город наш, престольница царей и патриархов? Если воля твоя испытать нас, сколько же еще страданий надо вытерпеть? Ежели за грехи нас караешь, как когда чуму на нас наслал, зачем детей наказываешь да мучишь, невинные души, в чем они-то согрешили?! Бусурманы исмаильтянской веры грозят город по камешку раскинуть, а всех нас – зарезать, если не покоримся. Первенцы города моего слова ждут. А я не знаю, как поступить. Город ли сдать иноверцам или людей своих на погибель бросить. Кто же Тебе мил более, Господи, – город ли, люди ли… Грешен я, Боже, страх испытываю. Если крепость падет в бою, на меня падет грех крови невинно убиенных, за то, что не уберег их от заклания. Если сдам город, опустеет престол и ляжет на меня бремя последнего пастыря. Который грех Ты мне простишь легче? Который из них я себе смогу простить?
…Скитаюсь бесцельно по улицам до заката и прикидываю, откуда лучше наблюдать за небом над Царевецом в эту ночь. Уже в сумерках я взобрался на прогулочный минипоезд, что катился наверх, к Арбанаси. И здесь, среди роскошных коттеджей и дач, как птицы севших на склонах холма, увеселения бурлили тоже круглосуточно, но на улицах было чуточку спокойнее, чем в центре города. Я выбрал тихую аллею с каштанами и прямой видимостью на юго-запад. Едва вечер стал подкрадываться к городу и поблек дневной свет, блеснули яркие фонари уличного осветления, а над Трапезицей взметнулись фейерверки, дающие сигнал к началу ночной фиесты. Со стороны ближайшей виллы грянула джазовая музыка, но быстро утихла. На соседней скамейке устроилась влюбленная пара, прижались друг к другу и глухо заворковали. Я смотрел на юг и терпеливо ждал. Я следил за каждым нюансом или тенью по небу, насколько вообще было возможно это сделать из-за блеска города. Буря привалила с юга и вопреки всем моим стараниям успела застать меня врасплох.
Первая молния сверкнула и погасла как раз над патриаршией. Грома не последовало. Ничего не последовало, словно некто всего лишь проверял бдительность врага. Около десяти минут небо оставалось спокойным, в воздухе даже не пахло дождем. Следующая молния промелькнула за доли секунды и упала где-то в подножии холма. Электричество в восточной части Царевеца мигнуло и отключилось. Тут же новая молния разнесла главные ворота. Я предположил, что при этом вырубилась аппаратура наблюдения, потому как под стеной на короткое время разразилась паника. По восточному склону заработало аварийное освещение, и я ясно увидел взлетающего красивого синего змея. Дракон расправил крылья и поднял руки, пытаясь прогнать грозовые тучи. Молния ударила его в основу крыльев. Он в муке выгнул позвоночник, взревел от боли и штопором ринулся вниз. Я не сомневался, что страже на холме понадобится не более минуты на осознание естества грозы, прицельности молний, и на то, чтобы собраться дать отпор. Именно этот момент был решающим для нанесения главного удара, и тот, кто атаковал, не упустил нужного мгновения. За секунды воздух пропитался тяжелой горячей влагой. Из-за еле различимых в черноте неба туч прямо вниз спикировала пламенеющая колесница, запряженная парой рыже-красных крылатых коней. Со своего места я не мог различить в ней ни Илию, ни его лук, посылающий молнии, словно стрелы. Колесница врезалась в центральный купол Резиденции. Стекло вспыхнуло ослепительно, пошло трещинами и с грохотом разлетелось на куски. Хлынул дождь. Со всего холма вверх взмывали драконы, как стая испуганных ласточек. Они атаковали колесницу парами или сплетались в живой щит, заслоняя телами дворец. Илия был в ярости. Он выл, как смерч, ловко увертывался от заслонов и стрелял будто наугад. Я знал, что ему долго не продержаться, но явно цель его была не перебить драконов, а поразить видимые только ему наземные объекты. Я смотрел, словно зачарованный.
На аллею выбегали люди. Молодая чета рядом кричала и хлопала в ладоши. Но зрелище быстро закончилось. Прижатая дюжиной драконов колесница свечой поднялась к зениту и скрылась в вышине среди облаков – столь же неожиданно, как и появилась. Многолюдье возле меня долго и восторженно орало и бурно аплодировало. Они увидели всего-навсего грозу и причудливый танец крылатых стражей. Никто не пытался понять, что же произошло. А я пытался, но не успевал полностью разобраться. «Завтра», – так сказал пресветлый. Завтра…
5
На следующий день, ровно в девять утра, я стоял перед воротами Царевеца. На крепостных стенах и под ними шныряли люди в блестящих мундирах из черной кожи. По их ошарашенным лицам становилось ясно, что это давно переставшая функционировать гражданская полиция. Смешно мобилизовывать их против противника, которого им не дано увидеть глазами. Форменная паранойя. Перед воротами стояло несколько броневиков, а вдобавок над холмом кружил вертолет. Я прошел сквозь всю нелепую суматоху без помех, никто живой меня не увидел, ничто механическое меня не зарегистрировало. Лишь за периметром стен меня остановил патруль из троих витяков. Потребовали предъявить пропуск в Резиденцию, хотя каждый из них хорошо меня знал. Потом попросили задержаться ненадолго. Через пару минут появилась внушительная фигура шагающего ко мне Баяна. Он встал передо мной, запустив небрежно руки в карманы серого костюма и долго созерцал меня с бесстрастным выражением лица. Только глаза блестели резче обычного. Наконец выплюнул:
– Вот так, Евтим… Что это за представление было вчера вечером?
Я ответил спокойно:
– Если спрашиваешь почему пророк Илия бесновался над Царевецом, мой ответ: не знаю.
– Вероятно разведка боем, попытка прямого штурма.
– Вероятно.
– Попытка накрылась.
– Тебе виднее…
– Где он сейчас?
Я пожал плечами. Он сжал челюсти, заиграли желваки на скулах.
– Если ты дашь мне икону святого Илии, в смысле, если в карманах завалялась, и если попросишь вежливо, я бы попробовал войти в духовный контакт с ним.
Баяну шутка то ли не понравилась, то ли он ее не понял. Молча изучал мое лицо и наконец процедил сквозь зубы:
– Великая настаивает на встрече с тобой. Вопреки обстоятельствам.
– А тебе это не нравится. Так иди вместо меня – предложил я с готовностью. – Вот, тут закладка в книге. Почитай ей.
Успел-таки его разозлить. Он зарычал на витяков:
– Ведите его! Да, все трое! Еще двоих возьмите! И держать связь со мной постоянно.
В первый раз на меня не набросили плед. Я постарался держаться невозмутимо и не вертеть головой. Везде стлался резкий запах гари. На нас падали огромные тени пролетающих драконов, которые несли на широких плечах разнообразные стройматериалы и инструменты, перекликаясь гулкими набатными голосами. Грохотало и скрежетало – велись восстановительные работы. Через каждые полсотни шагов стоял витяк и оглядывал меня строгими и пытливыми очами. Словно не бывал я здесь прежде, день за днем.
Мы продвигались медленно, эскалаторы не действовали. Большинство коридоров тонули во мраке, лишь изредка сиял наспех прилаженный прожектор. Хрустальные купола над большими залами и сводчатые пролеты носили следы копоти, змеились трещины. Писк аварийных датчиков сливался в монотонное хоровое жужжание. В одном месте устанавливали подпоры рядом с расколотой вдоль массивной мраморной колонной. Я не был уверен в своих чувствах при виде поражений, не знал, что испытывать – гнев или радость. Изумляла и повергала в смятение мощь одного из наших пресветлых воинов. Во всяком случае, скорее больно было глядеть как годами строенное развалено за считанные мгновения. «Вспомни Содом и Гоморру»… Аллилуйя.
В центральной палате Резиденции царила необычная тишина. Костры не горели. Купол отсутствовал напрочь, но осколки внизу уже подмели дочиста. Сверху струился во всей красе дневной свет. Однако блеск великой Шар как-то поблек. Она показалась мне мельче, серо-коричневой тушей больше похожей на настоящую ящерицу. На пресмыкающееся.
Мать-змеяна лежала на кучах мха, пропитанного черной мутью. Только сейчас я осознал, почему острие атаки направили сюда, – она ведь спала под главным куполом. Крылья шар-верени свисали изломанные и обгоревшие.
«Не тревожься! – защебетал в моих мыслях ее голосок, деланно бодрый. – Я быстро поправлюсь».
Я встал на колени:
– Великая… Почему ты не отменила аудиенцию сегодня?
«Аудиенция? Евтим… Разве так ты думаешь о наших встречах? Прими же сейчас, что прошел на свидание в госпиталь. Сегодня мне как никогда нужно отвлечься от плохого».
Неужели и это ее желание предвиделось в тщательно продуманном заговоре? Скорее всего. Именно по причине ее привязанности ко мне пресветлый привлек меня в ряды мятежников. В горле запершило…
Я раскрыл книгу. Минуты назад в приступе безрассудства я предложил Баяну читать вместо меня. Я играл с огнем. Ведь именно эта книга и есть главная улика против меня. Я держал не какое-нибудь из будничных сочинений по теологии. И даже не свой собственный труд о сути догм. В руках у меня – сборник репродукций икон. Несколько дней до сего момента я перебирал тома в библиотеке в поисках именно этой книги. Она уцелела только в силу своей уникальности, считаясь произведением искусства. И поэтому не угодила в огонь во время погрома над крестами и иконами на заре змейского господства.
Изображения были древними и безупречно каноничными. Листая страницы, я ощущал тонкую ауру, сочащуюся из них. Еле-еле ощущал – даже я.
– Святая Петка Епиватская, иже нареченная Тырновской, – стал читать я и легко провел ладонью по изображению, которое глядело на меня строго и выжидательно. – Ее мощи перенес в столицу благочестивый государь Иван Асен и поставил их в церковь «Святые сорок великомучеников» в подножии Царевеца, на левом берегу реки Янтра…