Я умолк на миг. Никто, кроме Великой, меня не слушал. Мои конвоиры стояли на почетном расстоянии. Перешептывались или роняли короткие фразы в миниатюрные передатчики на запястьях.
– Направление север-северо-восток – произнес я. – Полная сила твоя в радиусе двести пятидесяти метров от точки хранения мощей. Охватывает крайний восточный сектор Резиденции. Там я не заметил ремонтников. Тихо.
Веки на иконе слегка дрогнули.
«Что ты мне читаешь?» – спросила Шар.
– Историю города, великая…
«Прости, я рассеяна и не поняла тебя. Продолжай».
– На юго-западе, в подножии холма Трапезица, стоят основы давно разрушенной церкви «Святая Петка». Это вторичная точка силы. Через оба пункта проходит ось твоей силы – с юго-запада на северо-восток. Сейчас ты ее почувствуешь. Если выйдешь за радиус, следуй вдоль нее.
«Я… действительно не понимаю, Евтим. Что, говоришь, случилось с церковью?»
– Землетрясение…
Я сосредоточился на иконе. И увидел, как Петка в сером балахоне с надвинутым капюшоном идет по берегу Янтры, южнее места бывшей царской церкви. Она уверенно минула ряды растерявшихся спецподразделений гражданской полиции и приблизилась к одним из малых ворот. Там ее наконец заметили и попытались остановить. Петка вырвала из рукава железный крест и воткнула его в горло часовому. Витяк захлебнулся воплем. Небольшая группа стражей кинулась на подмогу товарищу, святая запустила в них крест и побежала наверх по склону холма…
– Нарушитель в седьмом секторе! – просвистел за спиной знакомый голос.
Баян. А я и не почувствовал, когда появился еще один надзиратель.
– Проклятье! Значит, тот самый все еще не угомонился! Проклятье… Алькор, Севар, всем в седьмой сектор! Блокируйте район… Плевать, что автоматика не восстановлена! Еще две группы туда, третью и шестую… Р-р-р-р!
Я быстро перевернул страницу. Постарался овладеть собой и ровным голосом медленно и отчетливо зачитал историю перенесения в Тырново каменной колонны с надписями канасубиги Омуртага, властелина болгар дохристианской эпохи. Баян заслушался и явно одобрил. За спиной ощущалась беготня. Баян принимал донесения, глухо рычал и направлял новые и новые подразделения охраны в погоню за прорвавшейся на Царевец святой. Они все еще не опознали, кто она. Временами я улавливал в мыслях проникающий извне тихий плач, будто скулил битый щенок. Вероятно, раны Шар не давали змеяне покоя, слишком болели, и она не успевала сдерживать себя…
Да что же это – я ей сочувствую? Боже… Моя рука дрожа перевернула следующую страницу. Из книги на меня смотрела красивая, молодая лицом женщина.
– Филотия Поливотская, иже нареченная Тырновская, – прошептал я. – Сейчас!
С проема разрушенного купола на нас упала тень. В первый миг никто не обратил внимания – сочли тенью пролетающего змея. Однако тень была шире и не только пропускала свет, но и преломляла солнечные лучи. Сияла. Прекрасный золотистый конь Георгия спикировал к полу и совершил плавный круг над нашими головами. Всадник кутался в бурый плащ, и наверное, только я узрел выбившиеся из-под капюшона длинные русые волосы.
– Как?.. Что?! – яростно закричал Баян.
Всадник пошел на второй круг, а затем одним всплеском крыльев скакун взмыл наружу.
– За ним! Все за ним! – ревел Баян. – Это – он!
Я замер, прислушиваясь к удаляющемуся шуму погони. Лихорадка била мое тело. Я осторожно отогнул еще страницу. Отмеченную. И погрузился в лучистый блеск пары голубых глаз. Я склонил голову над иконой. Не нужно было стараться говорить тихо, голос мой сам по себе срывался до шепота, до безмолвия:
– Святой… пресветлый… великомученик Георгий… – Я склонился еще ниже. Меня дернуло, потом отпустило. Поднял руку ко лбу, открывая портал. Опустил к сердцу, задавая входящему направление. Провел ладонью от правого к левому плечу, чтобы он приобрел плотность. – Явись, во имя Господа!
И тут же отшатнулся резко назад, потому что он, едва появившись, ринулся вперед – не прыжок, а настоящий полет. Пресветлый стремительно переметнулся через расстояние, отделяющее меня от Шар, и молниеносным взмахом меча отрубил ближайшую голову Великой. Я же машинально заткнул уши, словно так мог избавиться от пронзительного детского писка, врезавшегося в мое сознание.
В зале оставались всего двое стражей. Один витяк бросился вперед, а другой, прежде чем последовать за собратом, неистово заорал в передатчик. Они ничем не могли помочь. И тогда Шар подняла свое грузное туловище и отбилась боковым ударом хвоста. Как хлыст он отбросил Георгия на десять шагов, сбив его с ног. Пресветлый кубарем покатился по полу, но тут же вскочил на ноги. Развернулся и воткнул меч почти до рукояти в живот набежавшего витяка. Выдернул клинок и встретил лезвием следующий взмах драконьего хвоста. Плеснула черная кровь.
Другой витяк, совсем обезумев, кинулся пресветлому на спину, но не успел повалить. Георгий выгнул стан и выставил стража, как щит, навстречу третьему удару хвоста. Я ясно услышал жуткий хруст переломанных костей. Со всех коридоров вливались толпы одичавших стражей. Георгий замешкался на секунду, затем примерился и запустил оружие в одну из поднятых голов Шар. Меч попал в основание шеи. Второй умопомрачительный писк… Витяки без разбора прыгали в образовавшуюся кучу борющихся тел. Шар успела извлечь меч, как занозу, клинок забренчал по плитам перед моими ногами.
– Подними меч и добей ее! – вскричал Георгий. – Подними меч, Евтим!
Словно во сне я нагнулся и взял оружие. Отбросил книгу. Падая, она раскрылась. Со страницы на меня глянула икона Богородицы с младенцем. И вроде бы, должна была она быть молодой и блаженной. Но выцветшие от возраста глаза ее остановились на мне. В них я увидел убийственную тоску, неземное страдание: «Страшно тебе, сын?» Я опустил руку с клинком. Ноги подкосились. Я судорожно сжался на полу в комок и заплакал. Последнее, что увиделось мне перед шоковым трансом, был оскал колобра Баяна…
…Исмаильтяне разошлись, разлетелись, как птицы по воздуху, по всей земле болгарской. И встречные кого рубили мечом, кого уводили в плен, а те, кого смерть от их рук миновала, погибли от голода, ибо наступил такой голод, какого не было с тех пор, как мир был сотворен. И опустела земля, и не стало ни князя, ни вождя, ни наставника среди людей, ни избавителя, ни спасителя. И тогда живые завидовали умершим прежде…
Тяжелы шаги мои по пыльным шляхам Фракии. Без кандалов шел, не отказывали мне в пище или в питье. Даже предложили сесть в телегу. Я отказался. Я хотел сам пройти весь путь к моему заточению. Ехали днем, ночевали станом возле дороги. Когда ночь случалась ясной, я замечал беженцев, которые обходили нас издалека. Иногда мной овладевало безумное желание идти к ним и говорить с ними. Но я не знал, что могу им сказать. И стыдно было предстать перед людьми. Ведь спросят же: «Почему покинул нас Бог?» Или: «Почему ты покинул нас, отец Евтимий?»…
Я мерз рядом с костром теплыми ночами. Не мог слово молвить с кем-либо из охраны, да и не хотел. Не знал, куда ведут меня, не знал, от кого меня охраняют. Ехали вроде бы на юг, к крепости Станимака, а затем – к святой обители в Бачково. Так обещали. А я все сомневался – не убьют ли по дороге, не закопают ли где в диком месте? Все равно… Мне было уже все равно.
Ночь, необычно тихая и ясная. Все рядом спали крепким сном. Я не мог заснуть. Глядел на звезды и спрашивал себя, видит ли и Бог меня через них. Поэтому и не заметил, когда крупный серый волк подкрался и улегся возле костра. Услышал его рык:
– Вот так, поп… Кажется, твои молитвы не спасли город.
Невозможно спутать этот голос с чьим-либо другим. Я обернулся к оскаленным в зловещую ухмылку клыкам. Даже не испугался.
– А ты и вправду колдун, Баян, – заметил я кротко. – Надо было тебя сжечь на костре.
– Должок за мной, это верно, – усмехнулся волк. – Когда-нибудь рассчитаемся. Потому как, не знаю почему, но мы с тобой еще встретимся.
– А ты и в медведя можешь перекинуться? – полюбопытствовал я. – И летать по воздуху умеешь?
– Много чего могу. Ты же сам любишь говорить: «Нечестивый могущ, все может и умеет».
– Издеваться пришел?
– Ага. Поддался искушению, я тоже слаб, как все… Как все, грешен, поп. Все грешны. Ты больше всех. Скажи, раскаиваешься за сдачу Тырноваграда?
– Все по воле Божьей, – пробормотал я.
Он вскинул голову и лающе захихикал:
– Ай как просто – перебросить свои ошибки на чужой горб!
– Я не думаю, что ошибся.
– Разве? Да неужели! Я опять перед тобой в долгу, поп! Знаешь, за какую услугу? Не смеешь говорить перед людьми. Тебе боязно услыхать от них, что Бог ваш бросил вас. Желаю тебе пожить подольше. Увидишь, как они отвернутся от него.
– Этому не быть!
– Р-р-р-р… Ты сам своим словам – веришь? Не знаешь ты людей, поп. Они не любят, когда им лгут. Они не будут ждать рая на небесах, пока жизнь земная для них ад. Грядет другое время. Ты можешь и не дожить, но я – чую что идет.
От крутанулся около собственного хвоста и красуясь понюхал воздух.
– Кровью и пожарами пахнет, вот что чую. И гневом несет, мно-о-оо-го его, гнева-то… Люди-человеки никогда не простят твоему Богу то, что он сделал, вернее – не сделал сейчас. И может статься, пройдет немало времени, но рано или поздно они отрекутся от него. Поищут нового покровителя. И найдут. Кого-то, кто видимее и поплотнее. Кого-то, кто не станет им врать о придуманном замогильном рае, а позаботится о них при жизни.
– Бог милостив. Бог простит даже подобное умопомрачение!
– Да, простит! – рявкнул волк. – Но им, наверное, будет побоку его прощение! Как ты думаешь?
6
– Великая Шар-Кан, мать драконов, выживет, – это услышал я, едва разомкнув веки. – Разумеется, она изувечена. И разумеется, ты ее больше не увидишь.
Я лежал у себя дома, в постели, которую доселе никогда не использовал. Кто-то зашторил окна, и в комнате стояли сумерки. Не понять, ночь ли, день ли.