[38] твой стоит на берегу и тоже смеется. А тишина! Только смех, как от щекотки, повизгивает и пилит мне по мозгам… Надо было тебя предупредить, когда ты мне стихи принесла, – и она, протянувшись, погладила Наташину руку, зло сглотнув горькую от табака слюну.
– Может… как-то его вызвать, дракона-то? – пробормотал Пашка.
Сергей сморщил лоб и поморгал:
– Радиоволны?
– Помолиться? – предложила атеистка Настя. – Взяться всем за руки и мысленно орать во всю мочь. Глупо… Но все же лучше твоих радиоволн.
– А докричимся до другой Вселенной? – усомнился Тимур, роясь в памяти о прочитанном в научно-фантастических романах способе ментального общения с инопланетянами.
Наташа качала головой. Все опять умолкли.
– Думаю, лучше погодить пока твоему Финисту[39] прилетать, – сказала Маринка.
Наташа встрепенулась и с вопросительной мольбой впилась глазами в строго-печальное лицо Новиковой, которая ласково продолжила:
– Он не дурак, твой ясный сокол, сам в силки лезть. Вот подождет, пока все стихнет, и объявится.
Мелькнувшая улыбка завяла на губах Наташи. Сергей шумно вздохнул, Ленка отвернулась, пряча лицо в колени. Санька предложил всем пачку «БТ». Сигареты пошли по кругу. Наташа, поколебавшись, отказалась. Маринка показала свои. Настя смачно засмолила, Ленка выпросила пару затяжек у Сергея. Тимур и Паша не курили.
Бульк… бульк… бульк…
– Кого там нелегкая несет, – сказал Настин хахаль с досадой. К стайке ребят неторопливо шли двое мужчин в резиновых сапогах, с ведром и удочками.
– Рыбачки, – сплюнула Маринка.
– А может, и не рыбачки, – странным голосом промолвила Настя.
Бульк…
– А ну, чуваки, мотаем отсюдова, – предложил Санька, цепкими глазами всматриваясь в мужиков, чьи лица все еще были далеко. – Только, чур, не тикать, как ошпаренные, не надо лихо ворошить… и держитесь в случае чего.
В последующие несколько дней почти всех участников сходки пригласили в кабинет директора, где сидел уравновешенный моложавый человек, чем-то напоминавший добермана в костюме.
Директор 130-й лебезил перед ним, ходил на цыпочках и раздавал пятиклассникам подзатыльники, что с ним обычно случалось всего раз-два в месяц, да и то, как правило, затрещины были некрепкие.
«Легавый», однако, не прибавил ничего существенно нового в серую папку, которую таскал с собой в дипломатическом портфельчике. Зато Санька схлопотал под дых, но нашел в себе силы недобро ухмыльнуться.
Сергею после этого не удалось вывести сотрудника из себя, чем он остался весьма разочарован. Он заставил Ленку – отец ее был очень важным инженером, и некоторые проступки могли бы сойти с рук, по крайней мере, для нее – надеть большущие клипсы, а сам в школу притащился в тертых джинсах с надписью шариковой ручкой на заду: «Hard rock». На провокацию никто не поддался. Только физик заметил рассеянно: «Ты бы смотрел, куда садишься, Кирюхин».
А для Наташи эта неделя и следующие дни проходили как в бреду. Отвечала невпопад, сидела на уроках, уйдя в себя. Непременно заболела бы, если б не долгое общение с драконом. Причем не только здоровье держалось Брестской крепостью. Например, переходя улицу, Наташа как-то заставляла шоферов тормозить, и никто не выражался, никто не выскакивал скандаля, все только оцепенело провожали взглядом ее фигурку.
«Я сегодня русалку видел», – поделился с женой один из тех шоферов.
«В Нерке?»
«Да нет… На перекрестке Рокоссовского и Трактористов».
«Ты что, пьян или спятил?!»
«Да пошла ты… Дура»[40].
Возле церкви старушки крестились и тоскливо вздыхали, а священник даже обернулся вслед Наташе, не в силах разобраться в нахлынувшей на него буре чувств. И задумчиво включил печальную незнакомку в скомканную нараспев фразу в вечерней службе, дивясь собственному решению.
И все же Наташа угасала. Этого нельзя было не заметить. Словно ветер носил ее, как пламя оплывшей свечки. Девушка засыпала дома свинцовым сном и просыпалась уставшей. Только к вечеру оживлялась и опять сникала после полуночи, а в сердце ей пел алконост[41].
Органы из-тех-что-надо допрашивали ее. И словесным кнутом – если и поднималась рука у какого-то мерзавца, то янтарный отсвет бросал его обратно на жесткость стула, – и воображаемым пряником. Ее попытался очаровать специально натасканный следователь. Он гоголем ходил и блистал обольстительными улыбками, был вежлив, воровато оглядываясь, предлагал дамские заграничные папиросы – словом был совершенен, превелико убедителен, умел и находчив. Наташа видела его насквозь рентгеновским взглядом, и толстая обшивка фальши исполнила ее презрением.
«Тоже мне, цесаревич, добрый молодец девицу от Чуда-Юда прибыл вызволять», – подумала она и рассмеялась посреди его вкрадчивой тирады. Она довела его до белого каления. Коллеги увели красавчика-следователя, тонкого знатока женских и девчоночьих душ, который скакал бешеным павианом по казенной комнате, брызгая слюной и невероятными матюками. Наташа в ответ смеялась еще громче, а сотрудник не успевал приблизиться на дистанцию для оплеух, коими был готов выбить Наташе зубы. Обаятельному следователю позже дали нагоняев, взысканий по службе и завалили критикой, что отправило его на несколько месяцев в Курганное, правда в спецкорпус, где с пациентами обращались по-человечески. Быстренько отказались от упрямой девчушки и бывалые сотрудницы. Охмурить себя Наташа не давала, хотя и сама не понимала, как умудряется устоять.
Даже самые матерые вынуждены были признать, что девочка с тенями под глазами от недосыпания ухитряется всему отделению вешать лапшу на уши. Это имело и свою другую сторону – явно паршивке было, что скрывать, но… Единственным результатом обыска явилось изъятие странного цветка, воспроизводящего музыку не хуже магнитофона «Сони». Но контейнер с запечатанным феноменом доставил в лабораторию лишь четыре грамма пепла, из которого никто не смог извлечь не то что вальс или ритмы буги-вуги, но даже и «жили у бабуси».
«Фамилии не знаю. Сказал, что из семнадцатой. Каратэ? Не знаю, не говорил. Виделись редко, он приходил. Подарки? Нет никаких других подарков, вы же искали», – это все, чего от нее добились.
Убоявшись гнева начальства, роль Наташину в этом деле в спешном порядке на время замяли, затушевали и принизили. Затем занялись накапливанием полезной информации. Переворошили семнадцатую школу. И седьмую. И двадцать седьмую. Сорок седьмая была давно снесена под новострой, сто семнадцатая так и не выстроена, номер 127 была образцовой и для детей вельможных родителей. Тридцать седьмая являлась интернатом и все время находилась на виду, но перепроверили и ее. Наобум сказавший слово «семнадцать» Нуми вызвал переполох не только в Зареченском районе города, но и в смежных ему. Роясь в учебных заведениях, органы налетели мимоходом на скандальные случаи, связанные с участковой милицией, коим просто места нет в нашей сказке. Однако «Никиту», чей фоторобот обессонивал оперативникам ночи, не обнаружили ни в ПТУ, ни в институтах, не находили его даже в соседних городках и поселках. Разумеется, были задержаны с полсотни пацанов и молодых мужчин.
Наташа на очных ставках упорно смотрела в пол. Приходилось довольствоваться Владимиром Ходьковым и его командой, люто возненавидевшей его за все. А между тем, невзирая на худо-бедность сведений, те-что-надо твердо подозревали неладное.
«Ну черт подери, прямо Мастер и Маргарита какие-то!» – в сердцах сказал один чекист, крепко выругавшись.
Другой посоветовал ему заткнуться и лучше работать.
«Съездить пигалице по сопатке, поорать на нее часик – все выложит», – добавил бесплатно второй сотрудник.
Первый кисло умолк. Но сколько ни занимались делом, угрозами и обещаниями серьезные товарищи, документировано было пока следующее: удельный вес материала Наташиных сережек на 21.05 второго мая был 24.9 – выше, чем у осмия. Третьего и четвертого мая плотность загадочного вещества плавно спустилась по лесенке платина – золото – уран – ртуть, просто издеваясь над лаборантами, сначала расплавившись при девятистах градусах по Цельсию и затвердев при тридцати семи. Потом каверзный материал вообще не стал плавиться, пока болометр установки не отсчитал предел аппарата из девяти тысяч семисот градусов, и наконец, угомонившись, паскудное вещество остановилось на 8000 С плавления[42]. Ученые психовали от его свойств, но уж мы-то, Читатель, догадываемся – это просто сказывался эффект Нуминого заклинания, а если сережки и продолжали чудить, то было это следствием того, что юный дракон несколько переборщил. Бывает с каждым.
Пятого мая вся аппаратура и анализы признавали в незнакомом материале обычный свинец. Только чересчур уж твердый. Но он стал мягче, как положено, утром шестого мая. В ответ на запросы в Москву, Киев и еще одно место где-то между Прутом и Камчаткой, дальнейшие исследования глубоко засекретили. Незадолго до этого стало ясным, что нигде на заводах города подобное вещество не производили и им не пользовались ни под каким видом.
Допросили Наташиных родителей. Кроме фактов, что Наташа порой довольно громко разговаривает во сне и не ходит в туалет ночью, ничем другим поживиться не удалось. Ах да, еще девочка совершенно перестала болеть. Чье-то предложение обследовать Наташу у гинеколога, психиатра и гипнотизера необычайно и незаметно потонуло в дискуссии между отрабатываемыми версиями. Так, маясь и буксуя в болотах догадок и гипотез, органы не предприняли ничего. Вне поля их компетенции долгие годы еще из подземного НИИ – того самого, что находился где-то между Калининградом и Новосахалинском – вывозили на автобусах партии очкастых научных работников по санаториям с обитыми поролоном стенами и огромными запасами торазина и гексаналя