Припахивает бесшабашной авантюрой?
Ну так что ж. Скорее наоборот, тем она и слаще, ведь сам царевич тоже авантюрист тот еще, достаточно вспомнить недавний план с засылкой лжегонца в расположение царского войска.
Да и до того…
Не будь он авантюристом, разве попер бы на Русь воевать за свой трон, располагая всего тремя тысячами поляков, если не меньше.
Имелись, правда, еще и запорожцы, но их я вообще в расчет не беру — аховые вояки и свое «мастерство» показали лишь в постыдном бегстве из-под Добрыничей. Донцы — дело иное, но они присоединились к Дмитрию гораздо позже, потому и о них говорить не стоит.
Словом, грозила блоха слону, что всю кровь из него выпьет, да лопнула.
И уже следующие его слова подтвердили правильность хода моих мыслей. Он даже не удосужился дать согласие на мой план, но… немедленно приступил к его обсуждению.
— Токмо что-то уж больно много ты ему пообещал, — критически заметил он. — С него, пожалуй, и града довольно будет. Ну двух-трех самое большее. Да и не след про него, как про моего наследника, говорить. В лета войдет, дак соблазн появится. Пущай не у самого, так сыщутся доброхоты, подскажут. Ишь, престолоблюститель. Жирна для него сия титла. К тому ж его отец опозорил себя своими пакостными делами, а ты предлагаешь мне его в…
— Может, и опозорил, — перебил я, — хотя и тут весьма спорно, но речь идет не о нем, а о его сыне. Никто не может быть опозорен деянием другого, а потому сын за отца не в ответе. И еще одно. Своим наследником ты предложишь ему стать сейчас, когда царевич совсем юн. А позже, стоит Федору войти в лета, этот титул давно будет снят, — напомнил я. — Спустя год после твоей свадьбы у тебя появится сын, и, следовательно, ему все и перейдет.
— А ежели, к примеру, родится не сын, а дочь?
— Ну следующим будет сын. В конце концов, года через три-четыре, даже если не родятся сыновья, ты можешь попросту к чему-то придраться и…
— За три-четыре года всякое может случиться, — упрямо протянул он, не собираясь сдаваться.
Но и я не уступал. Наследник — это известь, престолоблюститель — цемент, брат государев — щебень. Все вместе — прочный фундамент. Под такие титулы и давать придется по-царски, иначе никто не поймет и, более того, осудят за жадность.
Нет, если бы я разрабатывал этот договор как чистой воды фикцию, тогда для меня были бы важны не условия, изложенные на бумаге, а то, что эта бумага вообще будет написана.
Но побег Дмитрия возможен лишь при должном финансировании со стороны старшего Годунова, а если тот откажет с деньгами и людьми, причем откажет из благого побуждения не подвергать мою жизнь опасности?
Да, не исключено, и даже скорее всего, что сразу после смерти отца я сумею уговорить Федора принять отвергнутую идею с оплатой побега Дмитрия в Ригу, но к тому времени и тот может узнать о кончине царя, и тогда возможно…
Да все что угодно.
Не то чтобы я всерьез допускал, что дело дойдет до такой критической ситуации, когда Федору и впрямь придется уступать свой престол, но в жизни бывает всякое.
Следовательно, к бумаге надо отнестись не как к филькиной грамоте, а серьезно и вдумчиво, как к своего рода страховочному варианту, по принципу: «Мало ли что».
И если со мной произойдет непредвиденное, то эта бумага станет индульгенцией для моего ученика — ведь не посмеет же Дмитрий столь нахально отрекаться от обещаний, к тому же написанных собственноручно.
Дебаты по поводу титула длились до самого вечера, но завершились моей победой. Вновь сказала свое веское слово латынь, перед которой он млел еще сильнее, чем Годунов.
— Что же до городов, — продолжил я на следующий день, — то тут, чтоб твоя душа была спокойна, можно одарить его огромными по размеру землями, но на окраине.
— А не уговорится он с крымским ханом али, к примеру, с тем же Жигмонтом? — последовало новое возражение.
— Мальчишка? — пренебрежительно хмыкнул я.
— Советчики, — поправил он.
— Тогда… — протянул я, сделав вид, что задумался, и после паузы выдал заранее заготовленный контраргумент: — Тогда западные земли отпадают, южные тоже. Значит, остается… северо-восток. — И тут же похвалил царевича: — А ведь ты и впрямь славно придумал. Эвон как хорошо получается. Земель там, если те, что за Яицкими горами[84] брать, немерено, а вот людишек раз-два и обчелся. А уж если ему поручить еще и охранять рубежи, то и вовсе не до бунтов. Только успевай вовремя сыскать замену тем, кто убывает из крепостей — кто по старости, кто по болезни, кто от ран.
Дмитрий призадумался. Мне это не понравилось, поэтому я добавил еще один аргумент:
— Опять же отец его умеет хорошо хозяйствовать, и, если сын пошел в него да пожелает извлечь побольше доходов из тех земель, он же сразу ринется там все налаживать, а тебе прибыток в виде новых доходов в твою казну через пошлины. — И, не давая опомниться, закрыл эту тему, предложив для обсуждения новую: — Одно нам осталось — обсудить, сколько серебра ты ему выделишь.
— Мыслю, что десятка тысяч за глаза, — проворчал царевич.
Вот скупердяй! Тут державу к ногам кладут, а он… И почему я решил, что как раз с этим проблем у меня не будет?..
По счастью, грянул колокол к вечерне, а мне теперь приходилось выстаивать чуть ли не каждую церковную службу, ибо за новообращенным бдили во все глаза.
Царевич тоже их не пропускал, поскольку продолжал усиленно рекламировать свое православие.
Лишь в беседах со мной пару раз, не удержавшись, он возвращался к старому и проходился по монахам со всей своей непримиримой горячностью и жесткостью.
Ох как засел у него в памяти монах Никодим.
После вечерни, как и обычно, была трапеза, а попросту очередная пирушка, на которой я с легким злорадством подметил вопрошающий взгляд князя Рубца-Мосальского в сторону царевича и безмолвный — тоже лишь одними глазами — его ответ, который изрядно обескуражил боярина.
На следующий день мы с царевичем вновь приступили к обсуждению письма, которое я для вящего соблазна Дмитрия порекомендовал составить в виде жалованной грамоты, которую в случае неудачи и отказа Федора можно использовать и как очередное «прелестное письмо».
Мол, Дмитрий настолько добр, что готов явить милость и к сыну врага своего, равно как и ко всей семье Годунова, ежели Федор одумается и по доброй воле, без излишнего кровопролития уступит престол.
И более того, в награду за то, что сей отрок, несмотря на свои малые лета, проявит разум и мудрость, он, Димитрий, дарует ему в качестве вотчин…
Дальше следовал перечень тех земель, которые мы с царевичем обговорили, начиная с града Костромы и далее.
Честно признаться, в географии я не силен, потому безропотно соглашался на все, что предлагал царевич, который уверенно сыпал названиями рек, по берегам которых предстояло провести будущие рубежи.
Черт его знает, может, я где-то и сплоховал, судя по тому, что городов было перечислено не ахти, да и то все больше те, о которых я понятия не имел.
Ну и ладно.
Зато после моей уступчивости была надежда, что Дмитрий окажется более покладистым в вопросе денег.
Но не тут-то было.
— Десять тысяч, — уперся он в первоначальную цифру.
— Но когда Борис Федорович сел на трон, он все, что нажил, привез в Москву и сложил в царской казне. Давай отдадим его сыну хотя бы это, — предложил я.
— Еще чего, — пренебрежительно фыркнул он, и рот его еще сильнее искривился от злости. — Окромя сказанного, ни единой полушки сверху. А серебрецо годуновское будет пеней за… неправедно захваченный трон.
Ну и аппетит. Можно подумать, что это Федор сейчас сидит в Путивле, а он, Дмитрий, находится в Москве.
— Ладно, пускай пеня, — согласился я. — Но коли так рассуждать, тогда Федору полагается и плата… за разумное хозяйствование отца.
— Разумное?! — возмутился Дмитрий. — А сколь Бориска раздарил нищим в голодные лета? А когда на Москве пожар приключился, пошто он из казны погорельцам новые дома оплачивал? Ты это именуешь разумным?!
Ну, братец, ты и свинья. В кои веки власть о людях заботу проявила, так ты… Вьюноша, я начинаю в тебе разочаровываться, а это чревато.
— Они от голода умирали, — напомнил я, не теряя надежды образумить спесивца. — И погорельцев тоже надо было удоволить. Неужто тебе их всех не жалко?
— То за грехи свои они страдали, — назидательно пояснил царевич. — Не надо было злодея на престол избирать, вот всевышний их и покарал.
— Выходит, ты бы платить им не стал? — уточнил я.
Дмитрий от такого вопроса в лоб стушевался, замялся, но затем нашелся и выпалил:
— Я бы свое раздавал, да отчее, да дедово, а он — чужое! В том и отличка, князь!
После крещения он несколько путался с моим именем, всякий раз забывая, что меня зовут уже по-новому, и величая, как и прежде, Феликсом, пока я не сжалился и не предложил приемлемый выход — вообще не упоминать мое имя. Просто князь, и все.
— Boni pastoris est tondere pecus, non deglubere[85], — процитировал я и, не выдержав, напомнил: — Вспомни, царевич, ты ж должен соблазнить Федора, ибо в руках Годуновых пока и власть, и земли, и войска, и казна. Чтобы он добровольно отказался от всего этого, надо и оставить ему немало. Ты же норовишь обобрать его чуть ли не до нитки, а ведь ты не тать шатучий — государь.
— Так мне что же, всю казну ему вернуть?! — вспылил Дмитрий.
— Половину, — твердо произнес я. — И не думай, что ты ее даришь. Скорее, даешь в рост.
— Это как?! — изумился царевич.
— А так, — пояснил я. — Вспомни, что я тебе говорил про хозяйствование?
— Ну?
— Вот тебе и ну. Для того чтоб приступать к освоению земель, вначале надобно в них вложить, без того никак. Деньги как навоз. Если их не разбросать по земле — с умом, конечно, — то и урожая с нее не соберешь. И десятком тысяч отделаться не выйдет, сотни полетят, — приступил я к краткому ликбезному курсу по экономике.