ицинская сестра из Харькова жалуется своей подруге на то, что муж-инженер постоянно ругает ее за нескромность: "Почему на улице на тебя обращают внимание мужчины?” Жена готова согласиться с мужем: оглядываются — это нехорошо. Этого допускать не надо. „Я уж и причесалась гладенько, как Надежда Константиновна Крупская (жена Ленина. — М. П.), и кофточку купила скромненькую, а мужики все равно смотрят, — сокрушается она. — Ты же знаешь, какая у меня грудь: десятый номер (бюстгальтера. — М. П.) покупаю”.
Принцип правильного поведения в сексе состоит для советской публики также в том, чтобы вся инициатива в интимных отношениях принадлежала только мужчине. Женщина должна оставаться пассивной. Быть инициатором в любви, а тем более в сексе — неудобно, стыдно. В частности, зазорна всякая попытка женщины выявить свои желания в постели, объяснить, какие именно действия мужчины были бы ей более приятны. Большинство русских мужчин считают любую инициативу женщины признаком ее распущенности, развращенности. В интеллигентной среде сегодня такой нетерпимости уже нет, но простолюдины и так называемая „образованщина” остро реагируют на каждое нарушение традиционного распределения сексуальных ролей.
Касаясь этой традиции, москвичка, преподающая ныне языки в одном из американских университетов, высказала неожиданное суждение о том, что традиционная и вынужденная пассивность русской женщины в любви отнюдь не всегда и не везде зло. „Американские мужчины, — говорит она, — не слишком требовательны в постели. Американские женщины же, наоборот, крайне активны и требовательны. Более мягкие русские женщины, которые не считают возможным что-либо навязывать партнеру, нравятся американским мужчинам больше. Они предпочитают русских женщин, чтобы отдохнуть от своих американских подруг, которые их буквально насилуют”.
Одно из важнейших табу российского секса относится к позам мужчины и женщины в момент полового акта. Правильной, нормальной считается только поза традиционно христианская: лицом к лицу, женщина внизу, мужчина на-верху. Всякая попытка разнообразить позы вызывает у женщин сопротивление. Им видится в этом разнообразии нечто оскорбительное, грязное. Такого же мнения держатся и некоторые мужчины. Так, в частности, думает 30-летний ленинградский шофер, который водит грузовые тяжелые автомобили в далекие рейсы. Жена его, 25-летняя продавщица, под секретом пожаловалась сестре мужа, что интимные отношения их с мужем крайне однообразны, если не сказать скучны. Она хотела бы как-то разнообразить их, но стесняется сказать об этом мужу. Сестра завела разговор с братом. Но тот сказал ей, что ничего менять в своем сексе не намерен. В поездках, разъяснил шофер, ему не раз приходилось видеть, как мужчины и женщины вступают в половую связь в самых неестественных, как ему кажется, позах. Он никогда не предложит ничего подобного своей жене, потому что он ее уважает.
Может показаться, что людям такого толка, как ленинградский шофер, не хватает просвещения, популярной книги или лекции. Но в действительности это не так. Традиции в России подчас значительно сильнее информации. Я уже упоминал выше семью из Харькова, где муж — инженер, а жена медицинская сестра. После 8-й или 9-й лет довольно унылой интимной жизни паре этой попалась в руки напечатанная на машинке рукопись о сексе. Супруги с интересом принялись штудировать необычный текст. Что уж они из него извлекли, — неизвестно, но через несколько дней жена позвонила своей подруге-учительнице и пожаловалась: „Вася говорит, что я вношу разврат в нашу семью”. — „Что же ты сделала?” — „Вроде ничего особенного… Действовала, как в той бумаге было написано, — подняла ноги выше, чем обычно…”
Еще более неприемлем с точки зрения среднего советского человека оральный секс[137]. Женщины крайне редко соглашаются на минет. Оральный секс осмеивается в мужских компаниях. А многие женщины вообще никогда не слыхали о такой форме половых отношений. Ленинградского врача-сексолога, находившегося как-то в гостях, группа замужних интеллигентных женщин увела на кухню и вдали от мужей долго допрашивала, что такое минет, можно ли считать его пристойным занятием для супружеской пары и не повредит ли такое занятие здоровью (средина 70-х годов). Драматическая история возникла на той же почве в Одессе. Двадцатидвухлетний рабочий, уже довольно опытный в делах секса, женился на 18-летней девушке. В первую брачную ночь он стал учить ее оральному сексу. Попытка эта была связана не столько с излишествами его мужского опыта, сколько с боязнью потерпеть фиаско в первую ночь с молодой женой. Парень хотел гарантировать себя на тот случай, если, после выпитого на свадьбе вина, проявит слабость. „Все так делают”, — объяснил он новобрачной. Она была смущена, но не противилась. Через несколько дней, однако, молодая женщина поделилась своими брачными впечатлениями с подругой. Та принялась ее стыдить, объясняя, что муж надругался над ней, совершил с ней нечто крайне позорное для женщины, низвел ее до положения проститутки. Потрясенная этими разоблачениями, жена немедленно убежала от мужа, а затем и разошлась с ним официально. Общественное мнение было целиком на ее стороне.
Случается и обратное: инициативу в оральном сексе, хотя и редко, берет на себя женщина. Этим она пытается показать мужчине свою верность и любовь. Оскорбленным в этом случае чувствует себя мужчина. В соответствии с российскими нравами он подозревает свою подругу в половой разнузданности, в излишнем половом опыте. А в деревнях, где женщина порой делает минет тайком, когда муж спит, мужик может и избить бабу „за разврат”.
Ужас перед оральным сексом советские граждане привезли с собой в эмиграцию. Приехавшая недавно из Киева пятидесятилетняя одинокая женщина познакомилась в Нью-Йорке с пожилым мужчиной, который предложил ей сожительство. Он предупредил ее, однако, что способен лишь к оральному сексу. Киевлянка согласилась на эти условия и даже переехала жить к бойфренду. Но своей подруге киевлянка призналась, что нынешнее поведение приводит ее в ужас. „Я была 30 лет замужем и ничего подобного между нами не происходило, — говорит она. — А теперь я так опустилась… Если бы об этом узнал мой покойный муж, он никогда не простил бы мне этого…”[138]
…Девственность, целомудрие — с давних пор качества эти почитались в России для девушки обязательными. Физическая девственность считалась залогом чистоты нравственной и душевной. С обязательством „блюсти себя” связан в России давний обычай: наутро после брачной ночи родственники новобрачных вывешивали для общего обозрения простыню молодых. Пятна девичьей крови должны были свидетельствовать о безгрешности невесты. Казалось бы, в конце XX века этот средневековый обычай должен был бы превратиться в анахронизм. Но мои беседы с новыми эмигрантами из СССР показывают, что нравы XVI–XVII столетий живучи.
Уроженка деревни, расположенной неподалеку от Москвы, рассказала историю своего замужества. В 1966 году ей было 18. Ее жениху, деревенскому парню, — столько же. Сразу после свадьбы он должен был уйти в армию. Пышная свадьба, однако, закончилась печально. Наслышавшись о боли, которую приходится терпеть при первом половом сношении, невеста не отдалась жениху. Наутро пришли родственники мужа, которые потребовали простыню молодых. Ее-де необходимо вывесить на заборе, чтобы у соседей не возникало никаких сомнений в высокой нравственности новобрачной. Вывесить простыню без пятен крови значило оскорбить и мужа, и его родителей. Поэтому молодая жена проявила твердость и простыню не дала. В дальнейшем это вызвало конфликт в семье и развод супругов.
Советская пресса, как я уже писал, принципиально не касается столь деликатных тем. Но в средине 70-х годов в газете „Комсомольская правда” все-таки промелькнула статья официозной журналистки Татьяны Тэсс „Ошибка”, из которой стало ясно, что средневековый идеал девственности по сей день дорог не только деревенскому, но и городскому советскому жителю.
В городе Иваново жила и трудилась передовая комсомолка-активистка, — пишет Татьяна Тэсс. — Она полюбила курсанта местного авиационного училища и он полюбил ее. Пока молодые люди ходили вместе в кино, гуляли по парку, курсант закончил учение и был произведен в лейтенанты авиации. Тут подоспела и свадьба, веселая, комсомольская, с подарками от месткома и с речами. Невеста жила, естественно, в рабочем общежитии, а жених — в казарме. Но добрые рабочие девушки, подружки невесты, решили на „медовый месяц” уступить молодым свою комнату в общежитии. Сами они перебрались в другие комнаты, потеснив остальных. Отгремела музыка, молодых отвели в их комнату, гости разопшись. И вдруг среди ночи женское общежитие было разбужено криками молодоженов, между ними происходил скандал. Затем дверь спальни распахнулась, и красный от возмущения молодой лейтенант появился в общем коридоре. Волоча в одной руке свой чемодан, а в другой шинель, он с криками: „Проститутка! Грязная тварь!” помчался к выходу.
Верная принципам традиционного советского ханжества, Татьяна Тэсс не стала объяснять читателям, что именно произошло между молодыми супругами. Но русский читатель понял суть коллизии. На брачном ложе лейтенант авиации обнаружил недостачу: его жена не сохранила свою девственность. По добрым стандартам XVI–XVII столетия он почувствовал — себя опозоренным и немедля излил свои чувства публично. Журналистка, описавшая эту сцену, не нашла в поведении советского офицера ни дикости, ни хамства. Она попыталась даже убедить своих читателей, что произошла ошибка. Ошиблись оба. Лейтенант слегка погорячился, а девушке, действительно, следовало бы вести себя осмотрительнее. К этому примерно и сводится нынешняя официальная позиция советских идеологов. Личная судьба девушки в этих рассуждениях занимает третьестепенное место…
Я уверен, что большинство читателей статьи Татьяны Тэсс оценили и историю в городе Иваново точно так же, как и автор „Комсомольской правды”, а многие, очевидно, были даже на стороне оскорбленного в своих чувствах лейтенанта. В области морали официальная позиция партийных идеологов не слишком отличается от взглядов массового советского человека.