— Наша вина, — склонил голову Эмилио, даже не пытаясь защищаться. Ну просто фигура Покаяние! Еще и нимб вокруг головы — будет вылитый святой.
— Тьфу! — сплюнула Алекто, отталкивая второго мужа в сторону. — Даже бить неинтересно! Пошли, девчонки, девичник продолжается! А если вы, — ткнула она в них кинжалом. — Еще раз нам помешаете, то мы все расскажем маме! И она ее удочерит! И хрен…
— Алекто, — застонала я. — Выкинь это слово-паразит! Не трави душу!
— Пошли, — обняла меня за плечи Мэгер. — У нас еще столько интересного впереди! Хорошо воспитанная жена должна четко знать, как ставить капканы на медведя в постели, натягивать силки и заострять колья!
Раздался дружный мужской стон.
— Еще одно слово, — повернулась через плечо Мэгер. — И я научу Магдалену, как правильно шинковать стручки алебардой и отбивать шары моргенштерном!
Больше нам не мешали…
Просто не могли, потому что мы закрылись в подвале и перепели все песни, когда я поделилась своими знаниями о караоке. После чего мы душевно, на четыре разных голоса, но вразнобой спели сначала местные хиты (я слов не знала, но подпевала «тыц-тыц-тырырям!» и стучала кружками по бочонкам). Когда местные баллады закончились, мы перешли на репертуар моего мира, и тут уж девчонки вставляли свое «дыц-дыц-и так два раза!».
Через пару часов к нам постучала Амели и сообщила:
— Пойте потише, а то меня соседи слезно попросили или собаку не мучить, или покойника зарыть!
Мы устыдились и пошли искать лопаты, чтобы зарыть Филю с Эмо. Не смогли. Эти гады спрятались и не отзывались ни на кис-кис, ни на цып-цып.
С криком «очи страстные, на пальцах чужих прекрасные» мы все отправились спать, предварительно забаррикадировав дверь, окно и кровать, откуда, по утверждению Тисси, вечно лезут настырные мужики.
Утро началось с яркого света из распахнутого настежь окна, запаха травяного настоя и жуткой головной боли. Дрожа всем телом от бьющего озноба, я, не раскрывая глаз, откинула одеяло и попыталась выползти на свет божий. Как я сюда добрела, чья это спальня — не помню. Тайна, покрытая мраком. Я мотнула головой и сразу поморщилась. Болит, зараза, словно дятлы ночью там дупло проколупали.
— Солнышко, — ласково попросил Филлипэ. Его я опознала исключительно по голосу. — Выпей — станет легче.
— Я не пью! — встрепенулась я. — Это принцип! — и попробовала открыть левый глаз. Ресницы склеились, не получилось. Я обхватила себя руками, чувствуя себя довольно погано.
— Из межой посуды точно, — ехидно фыркнул рядом Эмилио, укоризненно глянув. Его я уже опознала по внешнему виду. Правый глаз с трудом, но функционировал.
Я обвела мутным взглядом незнакомое помещение и вполне знакомые мужские рожи.
Моя нынешняя спальная комната была небольшой, но чистенькой, похожей на узкую коробочку или шкатулку. Узкий топчан-кровать, закрытая ниша вместо шкафа, высокое окно с белой кружевной занавеской. Аскетические беленые стены, напротив кровати — под тусклой лампадкой взятое в серебряный оклад изображение не то святого, не то божества в обрамлении богато вышитого рушника. Мне, в принципе, все едино, я в местных святынях не разбираюсь.
— Подтверждаю! — немедленно отозвался Филлипэ.
С мужиками все как обычно: цветут и пахнут мылом и цветочным одеколоном. Гладко выбритые, подтянутые и сплошь довольные жизнью. Так и хочется сказать: «Съешь лимон!». Два раза.
— Что ты имеешь в виду? — снова поморщилась я, и попыталась посмотреть на него гневно, но наивно. Усилие стоило слишком дорого. Работающий глаз опять закрылся.
— Я имею в виду, дорогая, — скрипнула кровать рядом. К моей спине прижалось большое теплое тело. — Вчера ты всем поведала, что в вашем мире есть обычай пить из туфелыси невесты. После чего вы принесли шлем стражника и попытались повторить этот подвиг, потому как сапог, который вы нашли в загашниках, страшно вонял. И вы все отказались пить занюхивая.
Мои глаза сами открылись и самостоятельно выпучились наружу.
— И что? — жалобно спросила я, потягивая настой. — Я тоже отметилась на этом шлеме?
— Три раза, — не стал жалеть меня Филлипэ. — Ты заявила, что русские все делают три раза, если делают.
— Это была не я, — запротестовала я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Это вылезла наружу натура и взяла свое.
— Это было заметно, — миролюбиво согласился Эмо, многозначительно переглядываясь с Филлипэ. — Твоя натура была настолько деятельная, что ты научила девушек играть в… как его… боулинг, используя вместо кегель статуи гномиков из сада Амели, а вместо шара — каменное ядро, которое вы раскачивали все вчетвером.
— А где мы взяли ядро? — перешла я к самому главному.
— О-о-о! — хмыкнул Эмилио и посмотрел на меня внимательно. — Его вы оторвали с крыльца соседнего дома, подарив хозяину, который громко звал стражу, шлем, сапог и то, что ты назвала «на посошок».
— Какой ущерб? — простонала я, соображая, как мне все это выплатить. Ведь говорили же мне: «Вино, карты и девочки до добра не доведут!»
— Никакого, — заверили меня мужчины. — То, что Алекто потом под твои инструкции исполнила танец живота, виляя задницей, искупило все… Почти. Остальное мы доплатили.
Филлипэ поставил пустую чашку на подоконник и покосился на остывающие гренки. Я тоже на них посмотрела и позеленела, подавляя приступ тошноты.
— Мне стыдно! — трагически упала я обратно на подушки, вытирая холодный пот.
Похоже, меня неправильно поняли — вон какие физиономии у мужиков довольные, просто-таки всепрощающие папочки! Так вот, пускай не торопятся!
Устремив взгляд на трепещущие белоснежные занавески, продолжила:
— Мальчики, честное слово, мне очень стыдно. Но совсем не за то, что вчера вас чуть не прибила… — Громко и внятно, чеканя каждое слово: — А за то, что НЕ прибила, хотя очень хотела. — Мечтательно улыбаясь и закрывая глаза: — И мне бы дали за это очень маленький срок, потому что я не ведала, что творила!
— Вставай, солнышко, — проигнорировал мое чистосердечное признание синеглазый.
— Почему ты называешь меня «солнышком»? — подозрительно открыла я один глаз.
— Обычно это «дорогая, драгоценная и сладкая».
— Посмотри, — поднес ко мне небольшое зеркало Эмо.
— Мама! — отшатнулась я от изображения, хватаясь за сердце. — Это кто?!! Я?!
— Да, — подтвердил Филлипэ. — А что, непохоже?
— Что вчера было? — осторожно поинтересовалась я, ощупывая стоящие дыбом во все стороны волосы. Точно, как лучи солнца!
— Вы устроили себе день причесок, — охотно поделился со мной Филлипэ. — Слава богам, пришла Амели и отобрала у вас кинжалы, когда вы хотели побрить налысо Мэгер, чтобы продемонстрировать минимализм и благородную форму черепа.
— А мы больше ничем не воспользовались? — слабо прошептала я, в страхе подергивая ножкой и прикусывая зубами угол подушки. — Все живы?
— Все, — уверил меня Эмилио. — Остальное оружие вы уже просто не могли удержать в руках. — Погладил меня по голове: — И знаешь, что я тебе скажу, дорогая?
— А? — воззрилась я на него.
— Забудь, что хорошо воспитанная жена должна делать, — попросил Эмо. — Просто больше никогда не пей.
— Со всем остальным можно жить, — вздохнул Филлипэ, начиная распутывать мои колтуны. — Но с озверевшей пьяной женщиной… — он поежился.
— То есть, — вытаращилась я на них. — Для того, чтобы вы увидели во мне человека, мне просто-напросто было нужно напиться до состояния обезьяны?
— Не знаю, как выглядит эта ваша «обезьяна», — передернул плечами Эмо, вытирая мне лицо холодным мокрым полотенцем, смоченном в слабом растворе ароматического уксуса, как здесь принято. — Но было жутко. Если бы ты не была нашей женой, я бы тебя выпускал в таком состоянии впереди войска. И мы бы выигрывали все войны. Бескровно.
— Одну? — полюбопытствовала я, приходя в хорошее состояние духа.
— Остальные тебе в подметки не годятся, — уверил меня синеглазый. — Они просто бы шли за тобой следом, пока ты показывала «путь Суворова», «тропинку Сусанина» и «блин, опять яма!».
— Понятно, — вздохнула я. — Снова пыталась изобрести велосипед.
— Наверное, — не стал спорить сиревоглазый. — Но теперь вся округа будет платить вам дань, потому что вам нужно починить хижину дяди Тома.
— Всё! — прервала их я, давясь смехом. — Все остальные подвиги во славу свободы позднее и по особому запросу. Иначе моя психика не выдержит и пойдет вразнос.
Мужчины переглянулись, но поддевать меня вчерашними похождениями перестали.
— Вы уже собрались? — залетела в комнату бодрая и свежая Алекто в коричневой юбке до щиколоток с пододетыми зауженными шароварами и длинной иссиня-зеленой шелковой тунике.
В сложноплетеной прическе местной леди, изобилующей косичками, переливались разноцветные жемчужные композиции — белые, розовые, черные и голубые, перевитые золотыми нитями. Лента шахматного жемчужного плетения обвивала лоб и удерживала узел на затылке.
Рукава прихвачены такими же лентами. Вместо пояса то же самое: крупный жемчуг, в шахматном порядке нанизанный на золотую нить. Поперечные делянки пояса местами перевиты золотой канителью. Красиво, эстетично — нет слов. И очень, очень богато, такие наряды впору королеве носить.
Я на минутку задумалась. Понятное дело, если они семья мафиози-контрабандистов, то деньги у них водятся.
Но есть ли у девочек право наряжаться столь изысканно, а, главное, дорого?
Здешний народ: моряки, торговки, рыбацкие жены — вообще-то довольно бедно живет и одевается. Одни обноски, без слез не взглянешь. Серые от грязи льняные рубахи, коричневые и черные корсеты, пестрые юбки, платки и шали… Иногда поверху латаные— перелатаные коричнево-черные или темно-зеленые жакеты, пошитые из ткани домашнего крашения. Все просто и безыскусно.
Такое впечатление, одежду здесь тягают до тех пор, пока она не начинает буквально расползаться на плечах.
Ну, раз никто не останавливает — значит, у семьи Амели право все-таки есть? Я тряхнула головой. И вообще, не моего ума дело!