С «многовековым угнетением» было давным-давно покончено. Уже как минимум третье поколение подрастало, сызмала готовя себя к исполнению принятых в советском обществе половых ролей по примеру родителей. Девочки и мальчики знали, что им нужно хорошо учиться, чтобы иметь возможность выбрать профессию по душе, получить образование, найти работу, по которой главным образом и будут судить, кто они и чего стоят. Обе роли, мужская и женская, уже давно в этом смысле были идентичны, как и пути, которые вели к самоутверждению в этих ролях.
Небольшую поправку вносило рождение детей. Мужчины не уходили в декретный отпуск в связи с беременностью и родами, им не приходилось вскармливать младенцев. Но и на этом этапе роди далеко не расходились. Для женщин материнство означало лишь недолгую паузу в ее обычных занятиях. Это потом уже общество осознало, что в первые три года жизни ребенок должен составлять единое целое с матерью, а в те годы, когда начиналась наша дискуссия, рабочее место женщины пустовало всего несколько месяцев. Это сказывалось и не положении мужчин в семье. Уход за ребенком перестал рассматриваться как чисто женское дело, родительские обязанности перестали строго делиться по полу. Что в конце концов нашло отражение и в законе. Материнские льготы стали распространяться и на отцов.
Все эти примечательные черты семейного и общественного быта давным-давно стали нормой. Но никто из участников дискуссии этого почему-то не замечал. Мы все словно попали под гипноз: то, с чем все сжились, вдруг показалось новым и пугающим.
Моя статья, называвшаяся «Мужчина и женщина: стирание психологических граней?», с этого, по существу, и начиналась: «В последнее время общественное мнение большинства стран мира серьезно обеспокоено усиливающейся на наших глазах „феминизацией“ мужчин и „маскулинизацией“ женщин. Юридическое равноправие полов, коренные изменения положения мужчины и женщины на производстве, в общественной жизни, в быту, семье, сближение многих норм морали и поведения, наконец, „гибридизация“ внешности, связанная с модой на женские прически у мужчин и брючные костюмы у женщин, – все это создает впечатление сглаживания различий между „сильным“ и „слабым“ полами, вызывает горячие споры, дискуссии, тревогу и озабоченность».
Мужские локоны и женские брюки – это, пожалуй, единственная в моем перечне примета времени. Все остальное имело уже очень длительную историю. В первые послереволюционные годы, ярко окрашенные экстремизмом, не только разные права для мужчин и женщин, но и само разделение общества по полу представлялось строителям нового мира глупым пережитком прошлого. Это, между прочим, нашло выражение в том, что впервые, наверное, в истории было введено в обиход стандартное обращение – «товарищ», полностью игнорировавшее половую принадлежность. Существовали, правда, параллельно «граждане» и «гражданки», но они воспринимались как нечто чужеродное, противостоящее «товарищам» в классовом и идейном смысле. Встают перед глазами фотографии, которые десятками видел я в старых архивах: подчеркнуто укороченные стрижки (целый ведь ритуал существовал обстригания традиционных женских кос), кожаные тужурки, у пояса – кобура, жестко сведенные у переносицы брови… Разве что в насмешку можно было сказать, что это – слабый пол!
А годы войны? О них-то как можно было забыть? Опасности, трудности, жертвы падали на всех поровну, без разбора. Слово «солдат», как и слово «враг», стало универсальным, утратило род. Шанс выстоять давала только сила. Слабость – и не только в пекле войны, но и тылу – утрачивала всякие права на существование.
Так почему же нам понадобилось столько времени, чтобы все это заметить, а заметив – испугаться?
Дело, как я теперь догадываюсь, было в том, что в 60-е годы мир и в самом деле столкнулся с новым явлением, свалившимся на него, как кирпич на голову: с сексуальной революцией. Демон, которого европейская цивилизация веками держала на цепи, вырвался на свободу и, как и следовало ожидать, обратил в прах все устои. Нравы, воззрения, мораль, житейские привычки – все подверглось кардинальному пересмотру. Но сильнее всего изменилось самоощущение, мужское и женское. Отсюда и настоятельная потребность – заново пересмотреть, перепроверить весь набор своих привычных представлений. Что значит – быть мужчиной? Что значит – быть женщиной? В чем теперь, после всех перемен, заключается «зерно» той и другой роли – в психологии, в характере, в поведении?
Из того, что эти вопросы стали так мучительно актуальны и для нас, следует, что свою версию сексуальной революции переживало и наше общество. Естественно, в наших условиях не могло быть и речи об открытой, гласной манифестации ее постулатов. Какое там! Уже то, что хотя бы в специальной литературе появилась возможность обсуждать проблемы секса, казалось почти неправдоподобным. Я написал о «сближении многих норм морали» – для массовой печати это был предел допустимого, еще полслова, и получилось бы, что я покушаюсь на моральные заповеди, обязательные для всех без исключения членов общества… Но призрак сексуальной свободы, непрошеный, не называемый по имени, все равно бродил по нашим необъятным просторам, искушал, толкал молодых и не очень молодых людей на поступки, шокирующие пуритански настроенных наблюдателей. Границы, отделяющие допустимое от запретного, пришли в движение. Еще неясно было, какое положение они займут, но возвращения на прежнее место не предвиделось.
Все, что мы привыкли включать в понятие «эмансипация» – политическое и юридическое равноправие, отсутствие ограничений в образовании и трудовой деятельности, совпадающий по большинству параметров образ жизни и т. д. – действительно уже давно стало нормой. Но все это заиграло новыми красками, когда стала добавляться еще одна важнейшая составляющая – сексуальное партнерство.
Однако, попутно высветился и еще один чрезвычайно важный нюанс. Оказалось, что старые, давно потерявшие актуальность идеалы женственности и мужественности каким-то чудесным образом полностью сохранились в массовом сознании – как эталон, с которым сверяются все сегодняшние впечатления. Женщина – нежная, кроткая. мягкая; хранительница очага, готовая забыть о себе ради тех, кого она любит, – мужа и детей. Мужчина – сильный, твердый, решительный, рыцарственный, бесстрашный, кормилец семьи, защитник… Живые, реальные люди вокруг нас были далеки от этих прекрасных образцов, в чем и заключалась соль проблемы. Правда, если точно придерживаться фактов, то все черты, предусматриваемые стандартами «истинно мужского» и «истинно женского» характеров, вовсе не оскудели. Никто даже не доказал, что они встречались чаще в том прошлом, которое воспринималось нами как золотой век. Ну в самом деле, разве только по книгам были нам знакомы смелость и решительность в мужчинах, нежность и мягкость в женщинах? А с другой стороны – не случайно, наверное, такие выражения, как «бой-баба» или «мужчина-подкаблучник», родились задолго до того, как появились термины феминизация, маскулинизация…
Но вот с чем мы действительно почти не сталкивались, так это с жесткой поляризацией типов, с их выстроенностью в одном ключе. Живые характеры были многомернее, да и просто богаче оттенками. Они поворачивались разными гранями в зависимости от того, в какую ситуацию попадал человек. Мягкость, уступчивость, самоотверженность не очень-то помогали женщине, если ей приходилось решать сложные производственные или управленческие задачи. Чтобы добиться успеха, она поневоле должна была упражнять в себе качества, знаковые для сильного пола – твердость, властность, умение постоять за себя. А мужчине этих же самых свойств, неизменно выручавших его в жизненной борьбе, оказывалось явно недостаточно, когда он, допустим, выступал в роли отца. Ведь эта роль теперь тоже претерпела огромные изменения. Отец, чего раньше не было, стал близок и доступен детям, он их нянчил, кормил, купал, утирал им слезы, мазал йодом ссадины на коленках, и уже одно это стимулировало появление в его характере черт, чуждых «настоящему мужчине»: сентиментальности, мягкости, жалостливости, которую исстари презрительно именовали бабьей…
Поразительно красноречивый снимок выбрала редакция, чтобы проиллюстрировать мою статью. Двое мужчин, идя навстречу друг другу, толкают перед собой детские коляски с таким видом, словно они каторжники, прикованные к тачкам. Фигуры напряжены, лица хмурые, никакого удовольствия они не выражают. Наверняка у каждого из двух отцов нашлось бы занятие получше, чтобы провести свободное от работы время, и все их мысли сейчас, похоже, – об этом. Но надо – значит надо!
Уж если мы завели дискуссию, думаю я задним умом, следовало бы обратить больше внимания на другое – как выросло значение индивидуальности каждого человека и в том, как воспринимают его окружающие, и в его собственном самоимидже. Быть самим собой, ценить уникальность, неповторимость своего «Я» стало несравненно более насущным, чем культивировать в себе качества, соответствующие стереотипу, и подавлять чуждые ему проявлений. Вот что на самом деле знаменовало собой новый этап психологической эволюции, вто что принесла с собой вторая половина XX века!
Мужское и женское начало в человеке утратили свою самодержавную власть. Их присутствие стало обозначаться игрой оттенков, полутонов, и сама способность различать эти нюансы и реагировать на них означала выход на более высокий уровень психологической зрелости общества. Благородное вино, имея один и тот же химический состав, отличается на вкус знатоков особым букетом. Так же проявляется и специфика пола: не в особом поведении, не в особых свойствах интеллекта, а скорее в легких многоцветных бликах, завершающих психологический портрет.
Но понимание этого пришло не сразу, поначалу мы слишком были поглощены своей тревогой. Если уместно воспользоваться этим термином, перед нами предстало новое явление – социальный гермафродитизм, и вызвал он ту же реакцию, что и биологическая двуполость – неприятие, отторжение и бессознательный страх. Да впридачу еще это уродство обступало нас со всех сторон, лезло в глаза, явно пыталось занять наступательную позицию!