ет. Блаженны те, кого такая жизнь наградит в будущем ревматизмом; те, кому везет в игре; те, кто по своей воле отказался от женщин. На пляже в эти часы не было ни души, хотя с соседнего балкона до меня долетали возбужденные голоса, лопотавшие по-французски. Только французы способны ругаться в седьмом часу утра! Я опять задернул шторы и попытался раздеться, чтобы пойти под душ, но не смог. При таком освещении ванная напоминала камеру пыток. С трудом заставил себя открыть кран и вымыл руки. Хотел вымыть и лицо, но обнаружил, что руки у меня онемели, и решил отложить это занятие на потом. После этого выключил свет и вышел из номера. Пустынный коридор был освещен только в начале и конце несколькими наполовину скрытыми лампочками, отбрасывавшими слабый желтоватый свет. Я бесшумно спустился по лестнице на площадку перед первым этажом. Оттуда мне был хорошо виден в зеркало затылок ночного портье, возвышавшийся над стойкой. Он конечно же спал. Я повернул обратно, поднялся на второй этаж и зашагал по коридору куда-то вглубь (в северо-западном направлении), прислушиваясь к звукам на кухне, где, по моим предположениям, уже могли находиться повара, что, впрочем, было в высшей степени сомнительно. В начале моих блужданий по коридору тишина царила абсолютная, но чем дальше, тем явственнее слышались астматические хрипы, через равные промежутки времени нарушавшие монотонное безмолвие дверей и стен. Дойдя до конца, я остановился: передо мною была деревянная дверь с мраморной табличкой в центре, на которой черными буквами было написано стихотворение (так мне показалось), состоявшее из четырех строк. О чем оно, я не понял, так как текст был на каталанском. Я поднес руку к двери и легонько нажал. Она сразу же открылась. Передо мной была та самая большая темная комната, описанная Кларитой. Я с трудом различил очертания окна; воздух здесь был застоялый, но при этом лекарствами не пахло. Я собирался уже закрыть дверь, которую так безрассудно открыл, как вдруг услышал голос, доносившийся как бы ниоткуда и в то же время отовсюду сразу. Голос, сочетавший в себе противоположные свойства: он был ледяной и теплый, угрожающий и приветливый.
— Проходите. — Он говорил по-немецки.
Я коснулся рукой обклеенной обоями стены и сделал наугад несколько шагов вперед, преодолев жгучее желание захлопнуть дверь и удрать.
— Кто вы? Проходите. Как вы себя чувствуете? — Казалось, голос звучит из магнитофона, но я знал, что это говорит муж фрау Эльзы, возлегающий на своей гигантской, скрытой от глаз кровати.
— Я Удо Бергер, — сказал я в темноту, не двигаясь дальше. Я боялся, что если сделаю еще шаг-другой, то налечу на кровать или какую-нибудь другую мебель.
— А, наш юный немец Удо Бергер. Как вы себя чувствуете, Уд о Бергер?
— Прекрасно.
Из какого-то немыслимого закутка до меня донеслось удовлетворенное бормотанье. А затем:
— Вы меня видите? Что вам угодно? Чем обязан чести лицезреть вас?
— Я подумал, что нам необходимо поговорить. По крайней мере, познакомиться, обменяться мнениями как цивилизованные люди, — тихо проговорил я.
— Превосходная мысль!
— Но я вас не вижу. Я ничего не вижу и… Так очень трудно беседовать…
Я услышал, как он заворочался под накрахмаленными простынями, затем застонал, тут же выругался, и наконец метрах в трех от того места, где я стоял, зажглась лампа на ночном столике. Сбоку от нее я увидел мужа фрау Эльзы в наглухо застегнутой пижаме цвета морской волны. Он улыбался: вы такая ранняя пташка или еще не ложились? Пару часов соснул, — небрежно ответил я. Ничто в этом лице не напоминало прежний образ десятилетней давности. Он быстро и ужасно постарел.
— Вы хотели поговорить со мной об игре?
— Нет, о вашей жене.
— О моей жене… Но моей жены, как изволите видеть, сейчас здесь нет.
Только сейчас я вдруг задумался над тем, что фрау Эльза и в самом деле отсутствует. Ее муж тем временем закутался в простыни до самого подбородка. Я же начал инстинктивно озираться по сторонам, опасаясь, что все это дурная шутка или ловушка.
— Где же она?
— А вот это, уважаемый юноша, не должно интересовать ни вас, ни меня. То, что делает или чего не делает моя жена, находится целиком в ее компетенции.
Фрау Эльза в объятиях другого? У нее есть тайный любовник, о котором она умолчала? Возможно, кто-то из местных, владелец соседней гостиницы или рыбного ресторана? Мужчина, моложе, чем ее муж, но старше меня? Или же она сидит сейчас за рулем машины и колесит по окрестностям городка, надеясь таким образом отвлечься от своих проблем?
— Вы совершили несколько ошибок, — сказал муж фрау Эльзы. — И главная из них та, что вы слишком рано напали на Советский Союз.
Мой гневный взгляд, похоже, на какой-то миг смутил его, но он быстро взял себя в руки.
— Если бы в этой игре было возможно избежать войны с СССР, — продолжал он, — я бы никогда ее не начал. Разумеется, я рассуждаю с точки зрения немецких перспектив. Второй серьезной ошибкой была недооценка англичан, их способности к сопротивлению; на этом вы потеряли время и деньги. Игра стоила бы свеч, если бы вы использовали для вторжения хотя бы половину ваших войск, но этого вы позволить себе не могли, так как крепко увязли на востоке.
— Сколько раз вы заходили ко мне в номер без моего ведома?
— Всего несколько раз…
— И вам не стыдно признаваться в этом? По-вашему, этично владельцу гостиницы рыскать по комнатам своих постояльцев?
— Как посмотреть. Все в достаточной мере относительно. А по-вашему, этично домогаться моей жены? — Заговорщическая и в то же время неприязненная улыбка мелькнула из-под простыни, и его щеки задвигались. — Причем неоднократно, хотя и безуспешно.
— Это другое дело. Я не собираюсь ничего скрывать. Меня тревожит ваша жена. Тревожит ее здоровье. Я люблю ее. И готов к любым трудностям… — Я почувствовал, что краснею.
— Не рассказывайте сказки. А вот меня весьма тревожит тот парень, с которым вы играете.
— Горелый?
— Горелый, Горелый, именно он. Вы даже не представляете, во что впутались. Этот парень опаснее удава!
— Горелый? Вы так говорите из-за удачного советского наступления? Думаю, что основная заслуга в этом принадлежит вам. Если честно, то кто наметил ему стратегию? Кто подсказал, на каких участках он должен обороняться и на каких наступать?
— Ну хорошо, я, но не только. Этот парень и сам не промах. Так что берегитесь! Следите за Турцией! Выводите войска из Африки! Сокращайте число фронтов!
— Я это и делаю. Вы думаете, он собирается вторгнуться в Турцию?
— Советская армия с каждым разом становится все сильнее, и он может позволить себе такую роскошь. Для создания оперативного простора! Лично я не считаю вторжение необходимым, но в любом случае обладание Турцией сулит явные преимущества: контроль над проливами и выход Черноморского флота в Средиземное море. Советский десант в Греции, а следом за ним высадка англичан и американцев в Италии и Испании, и вам останется запереться в собственных границах. Капитуляция. — Он взял с ночного столика ксерокопии, взятые у меня фрау Эльзой, и помахал ими в воздухе. На его щеках выступили красные пятна. Казалось, он мне угрожает.
— Вы забываете, что я тоже могу перейти в наступление.
— Вы мне нравитесь! Никогда не сдаетесь?
— Ни за что.
— Я это подозревал. По настойчивости, с которой вы атаковали мою жену. Я в свое время, если мне давали от ворот поворот, мог дать отставку самой Рите Хейворт.[38] Вы знаете, что это за бумажки? Да, это ксерокопии книг, условно говоря, о войне, но я не советовал Горелому ничего подобного. (Если бы пришлось, я скорее порекомендовал бы ему «Историю Второй мировой войны» Лиддела Гарта, простую и честную книгу, либо «Россию в войне» Александра Верта.) Нет, он обратился к этим книгам по собственной инициативе. И полагаю, этот шаг достаточно красноречив, мы с женой сразу догадались, что он означает. А вы не поняли? Я должен был это предвидеть. Так вот, я всегда пользовался авторитетом у молодежи. Особое место здесь занимает Горелый, и потому моя жена сейчас частично возлагает на меня ответственность — на меня, больного человека! — за то, что может произойти с вами.
— Ничего не понимаю. Если мы говорим о «Третьем рейхе», то должен сообщить вам, что являюсь чемпионом Германии в этом виде спорта.
— Спорта? У нас теперь спортом называют все что угодно. Никакой это не спорт. А кроме того, я, разумеется, веду речь не о «Третьем рейхе», а о тех планах, которые вынашивает в отношении вас этот несчастный парень. Только не на игровом поле (а ваш «Третий рейх» — это именно игра, ни больше ни меньше), а в реальной жизни!
Я пожал плечами, мне не хотелось спорить с больным. Свое недоверие я выразил дружеской улыбкой, и мне сразу стало легче.
— Естественно, я сказал жене, что мало чем могу помочь. Этот парень слышит только то, что хочет услышать; дело зашло слишком далеко, и я не думаю, что в сложившихся обстоятельствах он откажется от своих замыслов.
— Фрау Эльза тревожится за меня совершенно напрасно. В любом случае она очень добра.
Лицо ее мужа обрело мечтательно-отсутствующее выражение.
— Да-да, именно так, очень добра… Даже слишком… Жаль, что я не смог сделать ей детей, хотя бы парочку.
Последнее замечание показалось мне довольно пошлым. Я поблагодарил небо за то, что оно, по-видимому, наградило беднягу бесплодием. Беременность нарушила бы классическую гармонию тела фрау Эльзы, покончила с ее величавым достоинством, которое ощущалось в комнате даже теперь, когда физически ее здесь не было.
— В глубине души она, как всякая женщина, мечтает стать матерью. Надеюсь, со следующим ей больше повезет. — Он подмигнул и, готов поклясться, изобразил под простыней непристойный жест, явно адресованный мне. — Не обольщайтесь, это будете не вы, и чем раньше вы это поймете, тем лучше, ибо ни вам, ни ей тогда не придется страдать. Хотя она вас очень ценит, это бесспорно. Она рассказывала мне, что вы в течение многих лет приезжали сюда со своими родителями. Как зовут вашего отца?