— Сравните теперь нашего цыпленка с ихним пуле! - начинает Павел Матвеич.
— Велика Федора, да дура! - отзывается Василий Иваныч.
— Наш ли цыпленок или ихний? Наш цыпленок - робенок! его с косточками, с головой, со всем проглотить можно! У него и жир-то робячий! Запонируют, это, в сухариках да в сливочном масле заколеруют - так это что!
Опять легкая пауза, в продолжение которой все трое сопят.
— У нас цыпленка гречневой кашей, да творогом, да белым хлебом, да яйцом кормят - ну, он и цыпленок! А у них чем кормят? Был я в жарден даклиматасьон - там за деньги кормление-то это показывают - срам смотреть!
— Однако, и у них бывают... жирные бывают пуле!
— Еще бы не жирные! будешь жирен, как стервятиной да дохлятиной кормить будут! Да и вообще... разве это цыпленок! Подадут дылду на стол, двоим вряд убрать, и говорят: пуле!
— Пулярка - это правильнее.
— Коли пулярка, так и говори, что пулярка, а пуле, мол, пожалуйте в Россию кушать. Да опять и пулярка: наша ли пулярка или парижская - об немецких уж и не говорю! Наша пулярка хоть небольшая, да нежная, тонкая, аромат у ней есть! а тамошняя пулярка - большая, да пресная - черта ли в ней, в этой преснятине! Только говорят: "Савёр да савёр!", а савёру-то именно и нет!
— Ну, положим, пулярки у них все-таки еще бывают; а вот вы мне что скажите: где у них наша дичь?
При этом вопросе собеседники сначала изумленно переглядываются, потом безнадежно махают руками.
— Наш рябчик, наш тетерев, наш дупель - где они?
— Утица наша... да кряковная! - неосторожно вмешивается Сергей Федорыч и тотчас же стыдливо потупляет глаза.
По холодному блеску глаз, которыми взглянул на него Василий Иваныч, он убеждается, что сделал какой-то непозволительный промах. Утица, да еще кряковная... что такое утица? Филе де-каннетон - еще пожалуй! это, быть может, даже на дело похоже! Крряковная! Даже Павел Матвеич, и тот как-то добродушно сконфузился при этом напоминании.
— ТХтерева-то, коли в кастрюльке да на чухонском масле зажарить, - спешит Павел Матвеич переменить разговор, - да подрумянить... да чтобы он в кастрюльке-то хорошенько вздохнул... ведь это - что ж!
— Да коли он не лежалый, да аромат этот в нем... ведь это - что!
— А рябчика-то на вертеле... да перчиком, да перчиком... бочка-то, бочка!
— У нас тетерев, рябчик, дупель, вальдшнеп, куропатка, а у них - кайль да кайль!
— А по-нашему, кайль-то - перепелка!
— У нас дрозд, а по-ихнему - грив. Думаешь, и бог знает что подают - ан дрозд простой!
— Ну, есть у них и пердро. Это ведь тоже недурно, особливо коли-ежели...
— А вы попробуйте-ка каждый день зарядить пердро да пердро, так оно у вас, батюшка, в горле застрянет! Нет, у нас - как можно! сегодня рябчик, завтра тетерев, послезавтра, пожалуй, пердро... Господи, а поросенок-то! об поросеночке-то и позабыли!
И все вдруг засмеялись, но так любовно, как будто блудного сына обрели.
— Поросенка за границей днем с огнем не отыщешь! - с знанием дела заявил Сергей Федорыч.
— Им поросенок невыгоден. Я не один раз у Филиппа спрашивал: "Отчего у вас, Филипп, поросенка не подают?" - "А оттого, говорит, что для нас поросенок невыгоден; мы его затем воспитываем, чтоб из него свинья или боров вышел - тогда и бьем!"
— А того не понимает, что свинья - сама по себе, а поросенок - сам по себе.
— Поросеночка, да молочненького, да ежели с неделю еще сливочками подкормить... Это - что же такое!
— Кожица-то у него, ежели он жареный... заслушаешься, как она на зубах-то хрустит!
— А я, признаться, больше люблю вареного... да тепленького, да чтоб сметанки с хренком...
— В Английском клубе, в Москве, в прежние времена повар был... ах, хорошо, бестия, поросят подавать умел!
Опять пауза; все трое смотрят в землю, словно подавленные воспоминаниями. Наконец Павел Матвеич восклицает:
— Ах, заграница! заграница!
Я думал, что этим восклицанием кулинарные воспоминания исчерпаются; но, видно, много накипело в душе у этих людей, и это многое уже не могло держаться под спудом ввиду скорого свидания с родиной.
— Баранина у них - вот это так! А что касается до говядины, до телятины - всё у нас лучше!
— Крысы у них хороши в Париже; во время осады, говорят, всё крысами питались.
— Ну, я, кажется, озолоти меня - не стану крысу есть.
— Однако! смотря потому...
— С голода лопну, а не стану!
— А француз ест; соусцем приправит, перчиком сдобрит и ест. Может, и мы когда-нибудь в Париже кошку за лапена съели.
— И съели.
— Вот оно что соус-то значит!
— Велико дело - соус!
— У нас этих соусов нет, потому что наша еда - настоящая.
— Как же возможно! наша ли еда или заграничная!
Все трое разом зевнули и потянулись: знак, что сюжет начинал истощаться, хотя еще ни одним словом не было упомянуто об ветчине. Меня они, по-видимому, совсем не принимали в соображение: или им все равно было, есть ли в вагоне посторонний человек или нет, или же они принимали меня за иностранца, не понимающего русского языка. Сергей Федорыч высунулся из окна и с минуту вглядывался вперед.
— Что? видно? - спросил его Василий Иваныч.
— Бог знает! видно что-то, да не разберу!
— Да, мудрена Россия-матушка! не скоро ее разберешь!
Павел Матвеич только махнул рукой и сильнее прежнего затянулся папироской.
— И прежде трудно было, - сказал он, - а теперь, как везде наследили следов, пожалуй, и совсем не разберешь! Везде для тебя дорога написана, и нигде тебе дороги нет!
— Именно. У меня, в Навозном, дело завелось; сам-то я за границу уехал, так ходоку поручил, - представьте! пишет, что четвертый месяц начальства ищет, не может найти!
— Как так?
— Да так вот. Исправник нынче никаких дел не принимает, а мировые - один в отставку вышел, другой, по болезни, не правит, а третий по уезду ездит, поймать нигде нельзя. Нет начальства - хоть волком вой!
— А вот французы, у них начальства даже по закону не положено, а живут!
— Спросили бы вы, как живут-то! тоже ведь, как и мы, грешные, горе мыкают! Голоштанники да республиканцы - те, конечно, рады! а хороших людей спросите - ой-ой, как морщатся!
— Как можно без начальства! без начальства - мат!
— И хоть бы свобода была! Республика да республика, а посмотришь да поглядишь - право, у нас свободнее!
— Как же возможно! у нас - простор!
— У нас, коли ты сидишь смирно, да ничего не делаешь, так никто тебя не тронет - Христос с тобой, хоть два века смирно сиди!
— А захотел разговаривать - так не прогневайся!
— И дельно - потому, молчи!
— Насмотрелся-таки я на ихнюю свободу, и в ресторанах побывал, и в театрах везде был, даже в палату депутатов однажды пробрался - никакой свободы нет! В ресторан коли ты до пяти часов пришел, ни за что тебе обедать не подадут! после восьми - тоже! Обедай между пятью и восемью! В театр взял билет - так уж не прогневайся! ни шевельнуться, ни ноги протянуть - сиди, как приговоренный! Во время представления - жара, в антрактах - сквозной ветер. Свобода!
— Да, посидишь в тисках - запросишь простору! А впрочем, правду надо сказать: бестии эти француженки, можно для них и в тисках посидеть! Насчет это лямуру или ляшозу...
— Как вам сказать! ведь и насчет лямуру они больше у нас распоясываются. Знают, что денег у русских много, - ну, и откалывают. А в Париже и половины тех штук не выделывают, что у нас.
— Говорят, Мак-Магонша лямуру не любит.
— Да, и она. Много она для Франции полезного сделала, а частичка тоже и вреда есть. Главное дело - иностранцев от Парижа отвадила. Возьмем хоть бы нас, русских: кабы настоящим-то манером, как при Евгении, лямур выделывали, да нас бы, кажется, и не отодрать оттоле!
— Кричат: "Республика!", а свободы не дают!
— Скажите, однако ж: я слышал, что картинки такие в Париже продаются... интересные будто бы картинки приобрести можно?
— Это для стереоскопа, что ли? Я целую охапку с собой захватил!
— Интересны?
— Отдай всё, да и мало!
— Тсс...
— Да у них еще то ли есть! В модных магазинах показывают, как барыни платья примеривают! Приедет, это, дама - и всё из большого света! - разденется декольте, а из соседней комнаты кавалер на нее сквозь щелочку и смотрит,
— Ишь ты! а она, сердешная, и не знает?
— Иные и знают, нарочно знакомиться с кавалерами приезжают. Повертывается она декольте перед зеркалом, а из засады - кавалер: же лоннёр... Большие съезды бывают.
— И наши, чай, барыньки...
— Чего уж!
Каждый смотрит на каждого вопрошающим взглядом, словно хочет сказать: "А что, брат, уж не твоя ли?"
— Ах, дамочки наши! дамочки! - вздыхает Сергей Федорыч.
— Так вы и в палате депутатов побывали? - любопытствует Павел Матвеич.
— Был, в самый раз попал, амнистию обсуждали. Галдят, а толку нет. Знают, что придет Наполеон, и всем им одно решение выйдет - в Кайенну ушлют.
— Вот и этого у нас нет!
— Зачем нам! У нас, коли ты сидишь смирно, да ничего не делаешь - живи! У нас все чередом делается. Вот, приедем в Вержболово - там нас рассортируют, да всех по своим местам и распределят.
— Турки-то! турки-то тоже конституции запросили! ах, прах их побери!
— Смехота!
— То-то оно и есть! даже у турок взбеленились, а у нас - спокой!
— Нам конституциев не надо! Мы и без них проживем! Разъедемся теперь по деревням, амуницию долой - спокой!
Все трое заговорили разом: "У нас как возможно! У нас - тишина! спокой! каких еще там конституциев! долой амуницию - чего лучше!" Гул стоял в отделении вагона от восклицаний, лишенных подлежащего, сказуемого и связки.
— Нет, вы только сообразите, сколько у них, у этих французов, из-за пустяков времени пропадает! - горячился Василий Иваныч, - ему надо землю пахать, а его в округу гонят: "Ступай, говорят, голоса подавать надо!" Смотришь, ан полоса-то так и осталась непаханная!