В пример он поставил Павлика, Дугина и Петра - только мобилизовав волю и энергию, можно чего-то добиться. Иначе не выиграть. Цобель подсуживает, дальше, надо думать, будет хуже.
Пришел Грачев. Полина не нашла его в толпе, он явился сам, заметив, что Лемешко и Григорий вынесли Павлика на руках.
Грачев держал себя с Павликом как с маленьким, гладил его шевелюру и с нежной укоризной приговаривал:
- Ах, Павлуша, Павлуша, разве это дело для тебя, интеллигентного юноши, тягаться с буйволами, с беспардонным хамьем.
- Геннадий Иванович! - сконфуженно шептал Павлик. - Я не маленький…
Разув неповрежденную ногу Павлика, Грачев сжал в ладони его тонкие пальцы.
- Холодные, - сказал он, - а эта нога горит!…
Он беспомощно огляделся и, заметив Мишу Скачко, бросился вдруг к нему.
- У меня для вас, Миша, новость, счастливая новость: Зина жива! Миша сразу не понял: сколько стоит мир, еще никто не сообщал радостных известий с таким мрачным видом.
- Ваша сестра жива!
На глазах Грачева показались слезы.
- Почему же вы плачете?
- Старею.
- Хотите меня успокоить? - Миша не поверил. - Чтобы мне играть было легче, да?
- Клянусь памятью жены! - воскликнул Грачев. - Зина жива.
- Откуда вы знаете?
- Оттуда вернулась женщина, представьте, вернулась - бывает и так. Привезла привет, и письмо есть, его принесут мне.
Грачев был привычно сдержан, и теперь, когда он солгал Мише, тот поверил ему. Письмо от Зины уже лежало в кармане Грачева, он не хотел отдавать его Мише до конца матча. Скачко заметался по раздевалке, его обнимали, похлопывали дружески по спине, пока, наконец, он снова не наткнулся на Седого.
- Ох, и псих же ты! - накинулся на него Миша. - Ну, чего тебя трясет? - повторил он свои неотвязный вопрос, на этот раз без озлобления, прощающе.
Вернулась Полина с ведром воды и кружкой.
Следом в дверях показалась высокая фигура Рязанцева. Он шагнул в раздевалку деревянно, принужденно, будто выполняя обременительную обязанность.
Все замолчали.
Скачко жадно выпил кружку воды, снова зачерпнул немного и протянул Седому; тот покачал головой.
- Год уже настоящего чая не пил, такого, чтобы аромат в нос ударял, - сказал Седой грустно и, видя, что Скачко снова прикладывается к кружке, задержал его руку. - Хватит, играть трудно будет.
Может, Скачко и послушался бы Седого, если бы не вмешался Рязанцев.
- Верно, - заметил он. - Вам тяжело будет, Миша.
Скачко демонстративно выпил. Рязанцев почувствовал себя совсем неловко. Он запоздало и неуверенно кивнул футболистам, всем сразу. Молчание становилось тягостным.
- Вы хорошо играли, - сказал Рязанцев. - Удивительно, до чего хорошо: так редко удается понять друг друга в короткий срок…
Соколовский испытующе смотрел на инженера. «Думает, задабриваю, - пронеслось в голове у Рязанцева, - вроде извиняюсь, явился со своими резонами…»
Голос его стал строже, суше:
- Избегайте защитного варианта - это безнадежно. Верный проигрыш. И Скачко не должен надолго уходить в защиту; пусть даже забьют, вы ответите тем же. Шанс только в атаке, другой возможности нет - однажды можно сделать и невозможное… - Он осекся, смутившись: ведь все это словно в упрек ему самому, его ведь и просили о невозможном, а он отказался, по какому праву он теперь поучает их? Но все молчали, и Рязанцев продолжал: - И вы, - обратился он к Петру, - посмелее атакуйте. Не давайте им передышки. А юноша выше всех похвал. - Он вдруг забыл его имя. - Отличная интуиция. Он еще покажет себя.
- На одной ноге не больно покажешь - заметил Григорий.
Мудрено! - подтвердил Фокин. - А вы кто, извиняюсь, будете? Часом, не из бывшего комитета по делам физической культуры и спорта?
- Футболист, известный тренер Евгений Викторович Рязанцев, - сухо представил его Соколовский.
Ряза-анцев! Все посмотрели на него с новым интересом.
- Павлику кость повредили, - объяснил Грачев Рязанцеву. - Палачи! Вандалы!
- На войне как на войне,- заметил Фокин. - А вы чего от них ждали? Не узнали за год их повадки? На войне чего не бывает! Помню, под Новоград-Волынским бой, танки, артиллерия, огонь, сотни уже легли, а тут вскочил в рост такой симпатичный паренек и кричит: «Хлопцы, тикайте, бо одного уже убило!» Мертвого рядом увидел, напугался.
Все рассмеялись. И в этом смехе тоже открылась пропасть, отделяющая их от Рязанцева. У них свое дело, свое сражение и огонь, свой смех…
Он сделал невольное движение к двери, и парни с облегчением подумали, что вот сейчас уйдет этот долговязый несимпатичный человек, ненужный уже, опоздавший учитель, и станет легче дышать. Останутся свои.
Но Рязанцев не ушел. Он поднял с пола левую бутсу Павлика, сбросил с ноги туфлю и, присев рядом, стал примерять бутсу.
- У меня левая чуть больше, - сказал он. - Если левая подойдет, тогда порядок.
Нога вошла плотно. Рязанцев помолчал, постукивая подошвой о пол и двигая ногой на весу.
Годится.
Рязанцев вроде собирается играть, зачем бы еще примерять в раздевалке бутсы? Но было это так неожиданно и так жива еще была заметная всем неприязнь к нему Соколовского, что парни по-прежнему хмурились.
- У вас ведь с легкими плохо? - остерег его Соколовский.
И в этих словах Рязанцев расслышал не участие, а упрек, холодное напоминание об их недавней встрече.
- Да, простите, - спохватился Рязанцев. - Я ведь разрешения не спросил. - Он обратился к Павлику: - Можно мне взять ваши бутсы?
- Конечно, я рад буду, берите, - сказал Павлик и повернулся к Соколовскому. - Вынесите меня на поле, капитан! Очень прошу. Я там посижу у ворот, мне легче станет.
- Вроде фотокорреспондента! - сказал Фокин.
- Вынесем, - пообещал Соколовский. - Ты ведь у нас один с билетом на матч. Только не на тот ты матч попал, Павлик.
- И хорошо: то я смотрел бы, а то играю. Играл… - поправился он.
В раздевалку явились немцы: майор Викингер, суровый, как судьба, как военачальник, явившийся принять безоговорочную капитуляцию, и Цобель. По виду Цобеля парни почувствовали недоброе: он был растерян, лицо пошло белыми и багровыми пятнами.
Цобель выставил за дверь Грачева и Полину, прикрикнул было на Рязанцева, но Соколовский задержал инженера, объявил, что он - запасной и будет играть вместо намеренно искалеченного Павлика.
Непривычно казенным, чужим голосом Цобель сообщил футболистам приказ коменданта: матч, который играется в великий для Германии день, 22 июня, должен быть выигран командой «Легион Кондор». Этого требуют престиж нации и hohere Erwagnungen der Politik[37]. Крайнее упорство русских футболистов будет рассматриваться как подстрекательство толпы и саботаж. В случае выигрыша команда будет расстреляна.
Цобель принадлежал к разряду натур самовозжигающихся, легко поддающихся гипнозу фразы. По мере того как с его уст срывались полные зловещего смысла слова, он словно бы вырастал в собственных глазах, нимб причастности загорался вокруг его головы, он уже забыл о том, что пять минут назад в присутствии майора Викингера был оплеван начальством, назван дерьмом, слезливой бабой, вонючим окороком и еще бог знает кем и послан в раздевалку к русским для искупления вины.
После первых же фраз розовые глаза Цобеля загорелись благородным огнем, он снова казался себе благодетелем футболистов, которым по доброте душевной сообщает важную и спасительную новость.
Майор Викингер потребовал, чтобы Цобель повторил приказ: он внимательно смотрел на русских, и ему показалось, что они не вполне оценили важность этой меры. Вторично Цобель изложил все с еще большим подъемом: теперь он и сам посчитал бы злоумышленником всякого, кто усомнился бы в гуманности и разумности приказа.
Лица футболистов и теперь хранили тупое, на взгляд Викингера, спокойствие, угрюмое, с оттенком удивления и недоверия.
Немцы чего-то ждали.
- Нам что же, благодарить полагается? - спросил Соколовский. - Спасибо, что ли, сказать?
- О нет! - великодушно воскликнул Цобель. - Нет спасибо! Надо послюшничество… - Он порылся в памяти: - Послюшный быть… Вот. - Футболисты молчали, и растроганный тем, как просто все уладилось, Цобель похвалил их: - Вы хорошо играл… Мальшик немношечко… это… zu viel смелый…
- Может, не стоит играть, пан Цобель? - прервал его Скачко. - Зачем еще играть? Объявите, что мы проиграли, - и конец, и все по домам. Чего церемониться! Если играть, так ведь чего не случится: мяч круглый.
- Это плохой шпас… Шютка, как это русски говорить, - предупредил Цобель. - Надо играть, и надо проиграть. - И он добавил по-немецки: - Das ist die hochste Kunst eines Sportlers![38]
Немцы ушли.
В углу стоял на подгибающихся ногах Седой.
На сердца футболистов легла новая тяжесть, и было неясно, чем все это кончится. Пугают, чтобы сломить дух, подавить сопротивление, или готовы и на такое, на расправу, за свое поражение?
Соколовский опустил руку на плечо Рязанцева. Хотя в эту минуту стерлись все различия между ними, но справедливость оставалась справедливостью; надевая бутсы, Рязанцев и не предполагал такого. Не лагерные вышки оставил он за плечами, а дом и семью.
- Вот что, Евгений Викторович, - сказал Соколовский, - такого уговора не было, слыхали, как дело оборачивается? - Он тяжело посмотрел на закрытую дверь, потом на товарищей. Вспомнил жену Рязанцева и двух его сыновей. - В этих обстоятельствах, пожалуй, не надо испытывать судьбу, Евгений Викторович! Если проигрывать, то вдесятером даже легче и оправдаться проще: все-таки вдесятером.
Рязанцев выпрямился и необутой ногой придвинул к себе вторую бутсу Павлика. Он поставил худую ногу на скамью, надел бутсу и начал шнуровать ее резкими, уверенными движениями.
23
Ветер гнал над городом несомкнутые облака. Они двигались двумя ярусами: нижние проносились куда стремительнее, бросая на землю непрочную тень, верхние же казались медлительными, они истаивали, расползаясь на тончайшие волокна. Дул низовой, северный ветер.