Весной на транспортах и логерах, которые привезли муку и сахар, книги и цемент в плотных бумажных мешках, стальные тросы и домкраты, вино и пеньковые канаты, возвращались и люди - их не испугала стихия.
При виде вернувшихся слеза скользнула по худому, в пороховой ряби, лицу Рапохина. А ведь он не плакал ни в ту памятную ночь, ни в следующие дни, полные тоски и одиночества.
Комбинат ожил. Пришли китобойцы из Владивостока, пришли буксирные катера, ладные, озорные «Жучки». На берегу, пониже уцелевших изб, сколачивались первые доставленные транспортами сборные дома, а на новом, не пропитанном еще китовым жиром и пахнущем, смолистой древесиной слипе мастера приступили к разделке огромных туш. Комбинат жил, и эта жизнь была самым дорогим достоянием. Степана Рапохина…
- Здорово, Аполлинарий! -сказал Рапохин, входя в аппаратную.
Алеут отложил газету. Он часами сидел с газетой в руках, скрестив короткие ноги и пошевеливая темными губами.
- Доброго здоровья, Степан Степанович,- ответил он неторопливо.- Раненько ты сегодня пожаловал.
Широкое вверху лицо алеута резко сужалось к подбородку, на котором кустились шелковистые редкие волосы. Темные, с оливковыми белками глаза сочувственно смотрели из-под мешочков, уютно свисавших от бровей. В солнечные дни лета Аполлинарий повязывал голову цветастым платком и походил на рыбака-японца,
- Молчат? - спросил Рапохин.
- Ну,- коротко подтвердил радист и, взглянул на часы.
На стене аппаратной висели судовые часы, на столе тикал будильник и еще какой-то открытый со всех четырех сторон часовой механизм, и на всех циферблатах, не исключая и, карманных часов Аполлинария, стрелка показывала без десяти шесть. Часы-вторая, после радио, страсть алеута.
- Молчание хорошо, Степан Степанович. Мы с Катей никогда на молчание не обижаемая. Только плохих новостей не любим.
Теперь Рапохин заметил Катю. Она сидела не шевелясь на табурете за массивной аккумуляторной батареей, подперев кулаками подбородок.
- Здравствуйте, Катя,- приветливо сказал Рапохин.
Катя молча кивнула. Она смотрела в окно немигающими зелеными глазами. Далеко, на самом берегу, редкие фонари вырывали из сгустившихся сумерек то угол здания, то кучу деревянных бочек, небрежно-прикрытых брезентом. В самом конце небольшого пирса на железном столбе раскачивался фонарь. Он маячил слабой, желтоватой точкой,- уже не видно было ни столба, ни узкой, с легким изгибом ленты пирса.
- Что это вы, черти, нахохлились? - рассердился вдруг Рапохин.- Подумаешь, сутки-другие сведений нет. Сто тридцать пятый пришел, придет и двести пятьдесят седьмой. Здесь и не такое бывает…
- Ну-у,- протянул Аполлинарий. «Ну-у» заменяло ему немало слов: и «да», и «конечно», и «еще бы», и «безусловно», и «так ли». Это привычка юности, унаследованная племенная черта.- Я хотел сказать Кате, как медновские алеуты пошли через океан на маленькой шхуне с парусом. Зимой. В двадцать втором году. На Камчатку пошли - за хлебом, за керосином, за советской властью.
- Брось! С острова Медного? На парусной?
- Ну-у! Пришли в Петропавловск, а там одни купсы и начальник порта. У алеутов денег нет, только две бочки соленых котиковых шкур…
Катя демонстративно фыркнула и поднялась.
- Все сказки рассказываете. Меха, как сельдь, в бочках возят? Да?
- Конечно, в бочках,- подтвердил и Рапохин.- Детям известно.
- Детям, может быть, и известно,- поправила Катя произношение Рапохина,- а мне нет.
Рапохин, хоть и кончил до войны три курса пушного института, хоть и командовал на. фронте батальоном, а ныне пребывал в высоком звании директора комбината, никак не мог сладить с некоторыми ударениями.
- Ну? - Рапохин повернулся к Аполлинарию,
- Шесть шкурок медновекой выдры было. Калан называется, дороже золота. Купес Подпругин был, взять хотел. Не дали алеуты, спрашивают: какая власть? Купес смеется. «За сопкой, говорит, партизаны и полковник Бочкарев друг дружке кровь пускают, а у нас, слава богу, пока деньги главный начальник». Видит, голодные алеуты. «Послезавтра, говорит, новый год, надо всем православным хорошо кушать. Муки дам, сахару, керосину и спирт-дам!» Алеуты говорят: «Нам не новый год, а новый закон нужен. Мы подождем, когда партизаны полковника кончат».-«Долго ждать,- смеется купес.- Ноги протянете».- «Зачем долго? Не долго». Потом начальник порта пришел, сказал, чтоб обратно ходили, потому что кончилась навигация, нельзя парусным шхунам зимой приходить, в океане опасно…
- Гад! - вставил Рапохин.- Торговец его подкупил, и гадать нечего.
- И ушли? - разочарованно спросила Катя.
- Ушли!-Аполлинарий пожал плечами и .выдержал паузу.- Только не на Медный. К партизанам ушли… Прямо через Авачу. Там я первый раз рацию увидел. Американская. У пепеляевцев взяли.- Уголки его глаз сверкнули лукавинкой.- Опять не поверишь, Катя: на керосине работала рация…
Катя хотела что-то возразить, но позывные Северо-Курильска заставили замереть всех троих.
Как ни крепился Рапохин, а и его начинала .беспокоить судьба катера и команды. Он не мог не думать о них. Скорее всего, катер в Северо-Курильске. Отстоялись где-нибудь повыше мыса Галкина, дождались, когда утих норд-вест, и прошли вторым Курильским проливом. Рапохин ждал, что вот-вот придет радиограмма от капитана Северо-Курильского порта, и руководство комбината отделается, по любимому выражению директора, «легким испугом».
Пока Аполлинарий записывал текст, Рапохин приглядывался к напряженно застывшей фигуре Кати. Рослая, с полной, обтянутой свитером грудью, с растрепанной на конце рыжеватой косой, девушка показалась ему славной и какой-то домашней. Недавно на комсомольском собрании Рапохин удивился, что Катя собрала столько же голосов, сколько и секретарь комбинатской организации. Ее знали всего несколько месяцев по работе в месткоме, а теперь вот избрали в бюро. «Избрали как новенькую,- подумалось ему тогда,- у нас любят поддержать нового человека». В институте и в армии, да и на комбинате Рапохину не раз приходилось испытывать это хорошее чувство доверия к новичку. Появится новый человек, многие с надеждой смотрят на него. «Этот, может, работяга…» Так думают почти все, кроме безнадежных скептиков, хотя случается, что и скептики оказываются правыми…
По нерадостной складке рта Кати Рапохин догадался, что в радиограмме нет ничего утешительного.
- Вот, Степан Степанович,- проговорил Аполлинарий, протягивая Рапохину листок с текстом.- Новости хорошие.
Новости и впрямь не плохие. Завтра к полудню в «Подгорный» придет сейнер со строительными материалами, с разобранным пятитонным краном, специально для погрузочно-разгрузочных работ. Приедет наконец специалист по компасному хозяйству. На комбинате давненько не определяли девиации компасов, существующее склонение не уничтожалось, просто на судах брали поправку на 15° с плюсом. На сейнере приедет и еще один гость поважнее- капитан второго ранга рыбного флота Климов. Он из морской инспекции и тоже, надо полагать, поможет комбинату. Рапохин не специалист по флоту и вот уже с год как. просит прислать толкового капитана для маленькой флотилии «Подгорного», а ему не шлют, не хватает людей.
Расчеты и предположения захлестнули Рапохина, но мысль настойчиво возвращалась к пропавшему катеру. Со вчерашнего дня стал эпод разгрузку траулер «СРТ-351». Слишком медленно опоражнивались его трюмы: на разгрузке пофыркивал, перетаскивая тяжелые кунгасы, один катер «Ж-135». Он возвратился на комбинат позавчера, второго декабря, к пяти часам дня.
- Ох, не вовремя загуляли они,- проговорил с досадой Рапохин.- Сейнер придет - Митрофанов совсем запарится… Тереби Северо-Курильск, Аполлинарий,- спохватился директор.- Повтори запрос. Передай: категорически прошу. Черт-те что, третий день толку не добьешься.
Аполлинарий перешел с приема на передачу, Рапохин надел кожаную, в сером каракуле ушанку и, направляясь к двери, сказал Кате:
- Метеосводку принесете, как только Сахалинск передаст. Пожалуйста,- добавил он, встретясь с жестким взглядом девушки.
- Почему у нас так получается, товарищ .директор,- спросила Катя с вызовом,- на «Ж-257» ни одного коммуниста? И комсомольцев тоже нет?
Рапохин недоуменно посмотрел на девушку.
- В самом деле, почему, товарищ член бюро комсомола? - проговорил Рапохин, насмешливо улыбнувшись.- На катере трое молодых ребят, а?
- Ну и что? Я здесь новый человек.
Директор зачем-то стащил с головы тугую
ушанку и сказал убежденно:
- На Курилах, Катя, свой календарь. За неделю пароходной болтанки от Владивостока мы - свои люди: за промысловый сезон - родные, роднее кровных. А вы - «новый человек»? Вас же на комбинате каждая…- Рапохин чуть было не пустил в ход любимый оборот насчет «каждой собаки», но сдержался,- каждая душа знает.
Он смотрел в открытое лицо Кати. Впервые так резко бросились в глаза нечастые, глубокие рябинки на нем. «Черт,- подумал он,- вроде из одного дробовика нас шарахнули. Только мне жарче пришлось, а ее пощадило… Жизнь тоже к полу снисхождение имеет…» Ясно представилось ему собственное, в тусклых синеватых пятнах лицо.
- Вернется катер,- закончил Ранохин глухо,- берись за них, Катя. Это действительно черт знает что. Молодые ведь, возьми, например, бывшего чернорабочего… ну, как его?.. Шмык?.. Штык, что ли?.. Ведь анархист! Он без комсомола пропадет…
5
За кормой встают огромные валы. Порой кажется, что вздыбился, встал вертикально весь океан, чтобы стряхнуть с себя маленькое, упрямо цепляющееся за воду суденышко.
Если бы катер встал против волны, она бы походя, играючи снесла с палубы все надстройки: рубку, камбуз, гальюн. Даже теперь, когда «Ж-257» летит вперед с работающей машиной, волна, настигая катер, ударяет так, что рубка содрогается и скрипит. Но катер упряма заносит корму, льнет к волне, стараясь слиться с нею, бесстрашно повисает на самом гребне и срывается вниз по наклонной, почти отвесной стремнине. Это повторяется десятки, сотни, тысячи раз… Секунды слагаются в минуты, в мучительные, равные целой жизни часы.