- Для меня это одно и то же,- резко сказал Рапохин.
- …а когда, как вы говорите, и легким испугом отделаться. Если б у вас не погибли люди…
- Зачем хороните? Мы найдем их.
- Я не о них. О вас речь.
- И меня хоронить рано! - Рапохин поднялся, прошелся по маленькому кабинету, почти упираясь в дощатую стену.- Я не умер, когда по всему выходило, что положено помереть. Меня протоколами .не запугаешь. За науку- спасибо. Почаще бы приезжали… специалисты, работать было бы .легче. А вот насчет линии, товарищ Климов, тут мы с тобой, откровенно говоря, не столкуемся. Я ведь тоже из этих, из песчинок…
Климов устало, неприязненно поморщился.
- Демагогией пахнет.- Он тоже поднялся.- Что это тебя, черта, на ссору тянет? Глупо ведь! Я о чем забочусь? О (порядке. Ладно, ладно,- заторопился он, заметив злой огонь в глазах Рапохина,- ну тебя к лешему. Ты вот что, посмотри протоколы и напиши мне официальное объяснение. Кончать пора, чего донкихотствовать.
- Ничего писать не стану.- Рапохин закипел, рука резко рассекла воздух сверху вниз.- Рано! Слышишь? Рано трясти меня, как грушу, не созрел. Я, товарищ Климов, искать пока буду, а писать ничего не буду.
- То-оварищ Рапохин! - начал было Климов нараспев, но распахнулась дверь, и он увидел Аполлинария и Катю, едва дышавших, по пояс вывозившихся в снегу, без пальто, в одних только ушанках.
- Степан Степанович! - закричала Катя, уронила бланк радиограммы и стала неловко, судорожно ловить ускользавший листок. Наконец поймала его и передала Рапохину.
Аполлинарий повторял, утирая смуглой рукой широкий лоб и лицо:
- Когда не надо, все в аппаратной, когда надо-нет! Бежать приходится, сердце выскакивает…
Бурные выражения чувств старый алеут считал недостойными мужчины. Все как надо, как положено. Послали радиограмму, пришел-ответ.
В руках Рапохина подрагивала бумажка», которая давала ему большую силу. За торопливо записанными рукой Кати строками Рапохин словно видел уже обветренные лица старшин и матросов, радистов у локаторов, мотористов, штурвальных, бешеный взлет реактивных машин, темно-серые корпуса военных судов. Москва приказала искать. Авиация будет искать. Флот. Теперь живем!
Забыв о размолвке, он протянул радиограмму Климову.
- Ты в рубашке родился, Рапохин,- сказал тот звучно.- Ну, поздравляю! - И мельком, исподлобья поглядев на радистов, спросил негромко:-А в людях, которые на катере, ты… уверен?
- Что? - переспросил Рапохин.
- Говорю, ты уверен, что люди не подгадят? Океан, знаешь, такая штука, там погранзнаков не выставишь. На катере четверо бобылей, без корней люди. А?-Но, испугавшись гневного выражения лица Рапохина, смягчил вопрос.- Я на тот случай, если в чужие руки попадут. Если ломать их станут. Не уронят чести?
Рапохин не успел ответить. Катя налетела на Климова.
- Вы мелкая личность! - кричала она, наступая на него.- Как вы смеете! Это же наши товарищи… Они лучше вас…- Задохнувшись от злости, она беспомощно повернулась к Рапохину и заплакала.- Такую радость испортил!.. Такую радость!..
- Катя,- сказал Рапохин,- нельзя оставлять радиостанцию без присмотра. Что это вы?
Катя молча, с нарочитой четкостью повернулась к двери и вышла.
- И ты хорош!- набросился вдруг Рапохин на Аполлинария.- Свалитесь с воспалением легких, что я тогда делать буду?!
- Воинственная девица! - проговорил наконец Климов.- У нее, видно, жених на катере. Так сказать, предмет, парень… А?
- Не знаю,- сухо ответил Рапохин.- Не умею вникать в такие подробности.- Рапохин еще раз перечел радиограмму.- Надо митинг собрать! - сказал он озабоченно, сложил бланк вчетверо и спрятал его в нагрудный карман.- Может, скажете чего народу, товарищ Климов?
- Охотно! - отозвался кавторанг.
7
Уже и океан утихомирился и злобный норд-вест сменился западными и юго-западными ветрами, а снег все валил и валил. Он то спускался с торжественной медлительностью, то, под посвист ветра, падал косым сабельным ударом, то бесновался в лихой карусельной пляске.
Зыбь стала положе, Равиль забрался к себе на верхнюю койку и лежал тихо, как сурок. Он все еще отказывался от похлебки. Когда Петрович и Саша, расстелив на столе карту, принимались за прокладку пути катера, Равиль настораживался. Порой ему удавалось, приподнявшись на локте, заглянуть через их головы, увидеть на карте тонкий карандашный зигзаг, но понять, куда унесло катер, он не мог. Вое эти румбы, градусы, толки о склонении компаса и даже определения курсов были недоступны новичку.
У Саши в аптечке нашелся аэрон, и Равиль покорно глотал таблетки. От них не становилось легче, но возражать Саше он не мог: Саша вроде корабельного фельдшера, еще во Владивостоке мать сунула ему в чемодан коробку, набитую порошками, пилюля-ми, мазями.
На шестые сутки дрейфа Равиль во время обеда неожиданно слез с койки, подсел к столу и налил себе остро пахнувшей лавровым листом похлебки.
Железная ложка обожгла губы и нёбо Равиля. Механик вынул из рундука расписную деревянную ложку и протянул ее матросу. Равиль съел полную миску, налил вторую и, справившись с ней, выпил две кружки чаю.
- Ну вот,- сказал наблюдавший за ним старпом,- теперь и Роман крещен в морскую веру.
- Плохой я матрос, Петрович…
- Спроси у Саши,- сказал механик,- как его-то вывернуло в первый шторм!..
Равиль недоверчиво поднял глаза на Сашу. Неужели такое случалось с парнем, который знает морское дело не хуже самого старпома?!
Саша сконфуженно улыбается, но сдается не сразу.
- Тоже скажешь! - отбивается он.- Придумаешь!..
- Саша мало-мало заснул в гальюне,-продолжал механик.- В гальюне тепло, камбуз рядом. Спит, а мы его ищем. Испугались, думали- в море упал. Скомандовали в машину «стоп»…
- Знаешь, Костя…- пытается остановить его Саша.
- Стали и слышим: на катере грохот какой-то, «х-р-р-р, х-р-р…» Да так крепко, что я обратно к машине кинулся: что такое, думаю, чудит она?.. А это Саша храпел.- Механик провел ладонью по выпуклой стороне ложки - сухо ли вытер Равиль - и сунул ее под подушку.-«Укачало, говорит, ребята, давно не плавал…»
- Правда, давно, - сердился Саша.- Я в сорок седьмом последний раз с отцом ходил.
- На пассажирском? - спрашивает кок.- В каюте?
Саша кивает.
Сложив руку трубочкой, кок приложил ее ко рту и, насмешливо раздувая короткие ноздри, сказал:
- Это, Сашок, называется ехать, а не ходить. Кататься. На «Жучке» ты только и начал ходить. А то все на четвереньках ползал… Как дитё малое.
- И парусное дело, по-твоему, чепуха?
Саша часто помаргивает - вот-вот ввяжется в долгий спор.
- Дозвольте спросить,- хитро щурится кок,- и где вы плавали под парусами?
- В Золотом Роге, в Амурском заливе… На яхте.
- Ахты-яхты! - смеется кок.- Морячки - заливные судачки! Под хреном…
Саша встает, застегивает слишком широкий ватник и звенящим фальцетом говорит старпому:
- Пойду. Мне вахту заступать.
- Валяй!-Петрович кивает по-своему, коротким рывком головы, но не вниз, а влево и вверх.
- С уксусом! - кричит кок вдогонку Саше.
Саша не отвечает.
- Брось! - неодобрительно замечает старпом.
Он курит не спеша, держит папиросу, как самокрутку.
- Классный механик был Сашин отец,- проговорил дядя Коля, когда Саша закрыл зз собой дверь кубрика.- Я когда кочегарил еще, плавал с ним на краболове «Анастас Микоян». Ходит, бывало, по палубе, смотрит, как сеть выбирают, как касатки кита треплют, а машину чует, будто рядом с ней стоит. Уму непостижимо. Лицом Саша в него, а характером беспокойнее…
- Уймется,- роняет старпом уверенно.- Поплавает с отцово - и пообломается характер.
Механик никак не выработает в себе ровного отношения к Саше. То, что парень - сын знаменитого по всему бассейну Сергея Петровича, который умел на слух обнаружить слабину любой машины, даже с трофейных судов, вызывало безотчетное уважение дяди Кости. К тому же Саша хорошо знал такелажное и парусное дело и в теории судовождения был, пожалуй, сильнее всех на катере.
Но характера Саши механик не одобрял: молодой, а все норовит учить других. Добра, имущества не ценит ни своего, ни казенного.
«Видать, легко доставалось,- не раз думал механик,-вот и не знает цены вещам. Жирует! И еще блажь у парня: чтоб при всех условиях команду кормили только в кубрике и непременно на чистой посуде! Что ему здесь - кают-компания, что ли? Катер есть катер, а не пассажирское судно…»
Жизнь механика прошла на судах третьего сорта, неказистых с виду, с пооблупившейся краской и старыми машинами. Шхуны, полутиссы, малые сейнеры, буксирные катера несли свою службу неустанно, рано начинали навигацию, едва ли не последними заканчивали ее. Бункеровались после пассажирских судов, после транспортов и рефрижераторов, впопыхах, когда оставались считанные часы до отхода. На буксирном катере в тесном кубрике девять коек, рундуки, стой, табуретки и тут же камелек под уголь, попробуй сохрани тут в холодные осенние дни чистоту, которая так тешит глаз на океанских пароходах! А на Курилах свой календарь - весна осени кланяется. Иной раз осень припожалует в начале августа и тянется долгих три-четыре месяца, с морозцем и мокрым снегом. Дверь из кубрика прямо на палубу, и, как ни берегись, волна не раз окатит трап и жилую палубу. Жизнь, открытая всем ветрам, жизнь на виду… Когда дядя Костя еще кочегарил на краболовах, угольная пыль так въедалась в поры рук и лица, что добела их и не отмыть, сколько ни расходуй мыла. Сменившись с вахты, он ходил чистым, с лоснящимся от долгого умывания лицом, а все же поставь его рядом даже с пятым помощником пассажирского парохода - и всякий, оглядев дядю Костю, скажет: этот кочегар, а тот - помощник. Ошибки не будет. Работа механика почище, но и здесь не уйти от машинного масла, от липкой гари на переборках и пятен соляра на пиджаке и брюках…
Да, что ни говори - жизнь научила дядю Костю бережливости. На жену и дочь, живших под Астраханью, на еду и граненый стакан разведенного водой спирта уходят почти все деньги. По давней привычке он выписывает «Комсомольскую правду» и при подписке всякий раз с досадой прикидывает, сколько выгадывает кок, который вот уже пятнадцать лет, с тридцатилетнего возраста, выписывает и читает «Пионерскую правду». Безразличный к житейским удобствам, механик любил добротную и теплую одежду. Подолгу выбирал на складе морскую робу, сапоги, ватник, растягивал тельняшку в