Декабрь на острове силен не морозами, а ветрами. Открой ветру щелочку - уж он разгуляется по дому, найдет нерадивого хозяина и в постели. Тогда хоть забирайся в спальный мешок и полеживай, как каюр, застигнутый в тундре пургой. На островах никто не полагался на милость океанских ветров. Едва наступала осень, нижние венцы стен или гофрированные листы железа приваливались дерном, а там, глядишь, приходил на помощь и снег, занося до крыш приземистые дома. В клети надежный запас угля. Жарко, щедро топятся курильские печи.
Прежде, до исчезновения катера, Катя как-то не задумывалась о Рапохине. Директор - и всё. Но по возвращении его на «СРТ-668» Катя очень хотела его повидать. Поисковые суда ходили стороной, не заглядывали на «Подгорный», и Кате ни разу не удалось поговорить с участниками поисков. А поговорить нужно было. Ей казалось, что после такого разговора она сможет решить для себя главный вопрос: живы они или нет?
Первое, что увидела Катя, войдя в комнату,- его настороженное лицо, с пытливым взглядом круглых светло-карих глаз. Казалось, он давно лежит, не сводя глаз с двери, наморщив от напряжения лоб. Но Катя сообразила: стукнула наружная дверь, и директор повернулся, ждал.
- Здравствуй. Что в клюве принесла? - Он взял у Кати радиограмму.
- Да-а,- протянул он.- Я на авиацию очень надеялся, а им, видишь, худо приходится. Все пуржит и пуржит. Летом непременно нашли бы.
- Плохо, Степан Степанович? - Катя сложила руки на груди, зажав в кулаках концы платка.
Рапохин не понял вопроса.
- А чего мне! Вылежу денек-другой - и делу конец…- Поморщившись, он проглотил слюну.- Ты о чем?
- Вам говорить трудно,- привычно зачастила Катя,- а я вот прилетела, думала, расскажете что-нибудь… Ну, как там, в океане?
- Холодно,- улыбнулся он,- но жить можно. Ты садись, посиди со мной, скоро фельдшер придет. Он меня лекарствами донимает, а теперь колоть еще задумал, Ты не уходи, он тебя постесняется, не станет колоть…
- Как же! - рассмеялась Катя.- Врачи никого не стесняются.
Она сняла платок, сбросила шубку с посекшейся подкладкой и стала шуровать в печке короткой кочергой.
Фельдшер долго не приходил. По служебным надобностям заглянул начальник мастерских, потом главный инженер, потом, отчаянно жестикулируя, приковыляла хромоножка-главбух и ушла с ворохом подписанных Рапохиным бумаг. Он присаживался к столу нижней сорочке, заправленной в галифе, и в носках, на которых Катя заметила большую, в пятак, дыру.
- Прямо-таки не знаю, с чего у меня горло разболелось,- сказал Рапохин.- Глаза заболели бы - другое. дело. Уж как я смотрел, как смотрел! Знаю, что смешно, кому надо, тот получше меня за горизонтом смотрит, а все хочется самому, все кажется: а вдруг мне удача? Сердце тоже ведь ищет, а? Не по-марксистски, что ли, получается?!
- Почему? - тихо возражает Катя.- Верна говорите. Заботливый глаз лучше видит…
Рапохин мысленно сейчас на траулере, у обледеневшего борта, а перед глазами колышется, дымится серый океан.
- Суровый наш край, но богатый, с будущим,- говорит он задумчиво.- Этого только суслик не поймет, а суслик глупый зверек… Нам бы сюда побольше коренных людей. Не на два, не на три даже года, а так, чтобы жизнь строить. До полного коммунизма… Детей здесь рожать и растить их здесь. У нас всё больше по договорам…- Он замялся, вспомнив, что Катя тоже по договору на три года приехала.- Помню, в Северо-Курильск новый почтовый начальник приехал. Ну, квартиры сразу не нашли, поселили в общежитии .треста. Комнату целую отдали, по соседству с нами. На третий день раскапризничалась жена, хоть увози ее. А он, слышим, успокаивает: «Ты, говорит, душенька, потерпи, нам два года и триста шестьдесят два дня осталось!» Оказывается, специальный табель-календарь на три года вычертили - как день долой, так клеточку перекрестят. День дохлой-и то легче! Очень досадовали, что один год високосный им выпал!
Катя весело рассмеялась.
- Такой деревца не посадит,- продолжал Рапохин,- скорее сведет дерево, с корнем выворотит, ну хотя бы на палку, чтоб тяжелый чемодан вдвоем нести.- Он помолчал.- Кончится ваш срок, и вы уедете, Катя…
- Не знаю,- ответила девушка. Потом добавила: - Уеду.
- А до чего же хорошо у нас летом!.. Трава такая, другой не сыщешь, сочная, вкусная, сам ел бы! Цветы по луговинам, а рядом снег, ручьи чистые, светлые… Где ты, скажи на милость, видала такое?
- Говорят, высоко в горах так бывает.
- В горах! А тут рядом, руку протяни. А у ног океан… Это если в душу ляжет-конец, заболел человек. Дальневосточник по гроб жизни. Лично я помирать на Курилах буду.
Катя ухмыльнулась.
- Ты чему это? - обиженно спросил Рапохин.- Не веришь?
- Почему? Дядя Костя слово в слово так говорит.
- Дядя Костя?
- Ну да, второй механик с «Ж-257»,- объяснила Катя.- Имя у него трудноватое - Хусейн, ну и прозвали Костей.
Рапохин отвернулся к окну.
- Пожалуй, механик сдержал свое слово…
Катя молчала.
- Вот так! Двадцать два дня-это не шутка…
- А их не перестанут искать? - тревожно опросила Катя.
- Мы будем искать их, Катя, мы не забываем близких…
В коридоре часто зашаркал ногами фельдшер.
Голубой конверт и почтовый треугольник, лежавшие на столе, напоминали Климову о Кате. «Все они на один лад,- раздраженно думал он.- Бог знает из какой дали приезжают охотиться -на женихов, а женихов и тут, видать, маловато. Вот и бесятся. Прояви, скажем, я, интерес, все было бы по-иному…»
Он решил убрать письма. Взгляд невольно лег на адреса: письмо из Владивостока, треугольник из Ворошилова-Уссурийского. Он захватан пальцами, вымазанными чернилами,-вероятно, писала девчонка-школьница.
Климов уже не раз просматривал анкеты и паспортные фотографии членов команды. Он уже кое-что знал об этих людях и с интересом заглянул бы в письма. Климов даже подумал, что служебный долг обязывает познакомиться с письмами, но поостерегся. Все-таки неудобно… А треугольник так легко открыть!..
Распахнул наугад соседнюю тумбочку: пара белья, желтые туфли с задравшимися носками, складное зеркальце и потрепанный молодежный песенник со штампом библиотеки клуба имени Чумака в городе Ворошилове-Уссурийском. «Увез,- отметил про себя Климов.- Казенное увез…»
В тумбочке рядом - пустота: несколько экземпляров «Пионерской правды», а поверх старый ремень без пряжки, вероятно для правки бритвы.
- Поди разберись, что за человек, какие у него интересы?..- досадливо вздохнул Климов.
Последняя тумбочка набита книгами. Горький, Алексей Толстой, Макаренко, «Последний из могикан» и «Зверобой» Купера, «Мартин Иден» Джека Лондона, томик Майн-Рида - старый, с оборванной обложкой, «Калифорнийские рассказы» Брет-Гарта… «С уклоном, с уклоном»,- неодобрительно подумал Климов. Он заглянул в синюю тетрадь, несколько страниц были заполнены каким-то сумбурным, неоконченным письмом к матери. Писавший в чем-то винился, чего-то не договаривал и, к досаде Климова, неожиданно обрывал письмо.
Вот за такого человека он не поручился бы? Чистый человек, считал Климов,- это цельный, уравновешенный, спокойный человек. Да и как может быть иначе, если ему ясна общая перспектива? Душевное беспокойство, метания - все это, по мнению Климова, моральное нездоровье, которое рано или поздно выйдет наружу…
Спал Климов и в эту ночь неспокойно. Приснилось, что катер нашли и в комнату, гулко ступая замерзшими, негнущимися в коленях ногами, вошли четверо. Тяжелые, как ледяные истуканы. Подошли к постелям, и навстречу им с жалобным скрипом открылись дверцы тумбочек. Молча смотрели на Климова заросшие, бородатые лица, а хозяин койки, которую он занял, подошел к нему вплотную, и Климова пронизал холод. Бежать было некуда. Ледяной человек стоял словно во всю ширь кровати, так что Климову некуда было и ноги опустить. И было страшно, что все они молчат, что им ничего от Климова не надо, и ему хочется дружески, простецки улыбнуться, а улыбка не выходит.
Климов проснулся.
Лунный свет заливал комнату. Тускло серебрилось постельное белье на трех соседних кроватях.
Оказывается, одеяло сползло с него и упало на пол. Форточка, которую он прихлопнул, но не закрыл на крючок, распахнулась, и в комнате было морозно.
Став на кровати, чтобы закрыть форточку, Климов увидел спокойный, с широкой лунной дорогой океан.
11
Парус удалось спасти, хотя шторм быстро усиливался и волны перекатывались через палубу, обдавая брызгами клотик. Саша и Равиль свернули тяжелый, намокший парус и, отвязав шкоты, сбросили его в кубрик. Пришлось наложить заплату из крепкой, вчетверо сложенной простыни.
Прошло всего три дня, и двадцатого декабря налетевший циклон рассек парус сверху донизу, вместе с плотным рубцом посреди. Надломилась рея, угрожающе заскрипела мачта. Она безропотно несла сигнальные огни, но для паруса, да еще в штормовую погоду, была слишком тонка. На этот раз пришлось рубить пеньковые фалы-бешеный ветер не давал и секунды передышки. Чинить парус не было смысла. Решили сшить новый, побольше и с более подвижным управлением.
Для нового паруса нужны были три одеяла.
Дядя Костя укрывался двумя: своим и одеялом старшего механика Иванца, с пришитыми для пододеяльника пуговками. У подволока беззвучно раскачивалось третье одеяло дяди Кости - стеганое, ватное.
Поначалу не хотели тревожить механика: болеет человек.
Первым решился Виктор.
- А что, Петрович, ватное одеяло не годится на парус? - спросил он у старпома, когда вся команда, кроме вахтенного Саши, была в кубрике.
Петрович помедлил, скосив глаза на механика. Тот лежал спиной к ним, согнув до напряжения затылок.
- Пожалуй, тяжеловат будет, когда намокнет,- всерьез ответил Петрович.
- Жаль, Саша в рубке,- подмигнул ему Виктор.- Опросить у него, может, ватное все-таки подойдет…
Дядя Костя повернулся к ним лицом.
Ты, что ли, его нажил? А?
- Парус всем нужен…- отозвался Виктор.