– Ты правда больше не будешь с ним общаться? – тихо спросил я.
– Не хочу об этом говорить, – отрезал Сашка, но, помолчав, уже мягче добавил: – Пока у меня нет никакого желания ни слышать его, ни видеть.
– Он же твой брат, – я привел самый весомый аргумент.
– А вы – моя семья, – просто сказал Сашка. – И его жена оскорбила мою семью.
Я замолчал: с одной стороны, мне было понятно поведение Олега и Марины, мои родители вели себя еще хуже, но мы как-то общались (правда, они не знали всех подробностей о нас), Сашка же решил открыться, и его не приняли со всеми странностями и особенностями. И именно это ему сложнее всего простить Олегу и Марине. Даже то, что старший брат бросил его один на один со взрослой жизнью, Сашка расценивал как данность, а вот неприятия простить не мог, и в этом я Сашку понимал: так уж он устроен, будь верным ему до конца, и тогда он порвется на британский флаг ради тебя.
Странно, но я сочувствовал обеим сторонам.
– Да, – ответил я. – Он тебя не воспитывал толком, но считает, будто вправе диктовать, как жить, и не хочет принять тебя таким, какой ты есть.
– Гребаное лицемерие, – выдохнул Сашка и закривлялся, пародируя тон Олега: – Типа «да нет, мы не против, если кто-то гей, но только не ты».
Я не совсем это имел в виду, но продолжать разговор, который коснулся нашей первой и последней ссоры, не стал, из ванной уже вернулась Василиса и с тревогой посмотрела на наши сумрачные лица: я поспешно пересказал ей последние события, и, конечно, она поддержала Сашку, она всегда знала, на чьей стороне быть, и никогда не сомневалась.
Со следующего дня я начал выходить на короткие променады, у нас еще оставалось около двух недель до отъезда, и мы планировали провести их тихо-мирно, точно так же, как отдыхали до начала туристического сезона. Дни снова наполнились неспешными пешими прогулками, которые потихоньку разбавлялись велосипедными; пикниками на ближайших холмах; завтраками в любимой закусочной, и еще через несколько дней Василисой было разрешено пиво по вечерам, а уж когда вернулись приставка и совместные просмотры кинофильмов, то я почувствовал себя абсолютно здоровым и счастливым.
Василиса купила на гаражной распродаже два садовых кресла-адирондак и столик, чтобы заняться их реставрацией, Сашка немного помог ей снять почти облупившуюся краску. Подруге хотелось преподнести кресла в подарок Джону, и нам с Сашкой казалось, что это отличный способ отблагодарить босса за чудесное лето и пару лекций на тему ведения ресторанного бизнеса в условиях конкуренции. Стулья были почти готовы, и Василиса сидела в интернете в поисках информации, какой тип лака лучше всего убережет дерево от долгих осенних дождей и сырости.
Несмотря на то что терраса Джона была закрыта козырьком, от ливня он не спасал, и Василисе хотелось, чтобы ее стулья и стол как можно дольше напоминали Джону о нас. Мы играли в приставку, когда Лиса внезапно издала удивленный возглас.
– Что случилось? – спросил Сашка, одновременно нанося моему герою сокрушительный удар в челюсть. – Нашла какой-то уж очень волшебный лак?
– Нет… – голос Василисы был серьезным и озабоченным, мы бросили джойстики и повернулись к подруге.
– А что тогда? – я напрягся.
– Мне пришло на почту странное письмо от авиакомпании, – Василиса хмурилась и, судя по бегающему взгляду, пыталась вникнуть в суть. – Вроде как наш рейс домой переносят.
– Что? – Сашка встал с пола и присоединился к Лисе за нетбуком, несколько секунд царила тишина, после чего друг подал голос: – Да, на день раньше улетаем. Надо глянуть, всем ли пришло такое письмо, а потом связаться с авиакомпанией. Уточнить, правда ли это.
Мы по очереди проверили свою почту: письма пришли и нам с Сашкой, весь следующий день друг висел на телефоне, пытаясь дозвониться в офис компании. Лето в Америке не сделало наш с Лисой английский совершенным, и если нужно было позвонить, то за дело брался Сашка, да и всю информацию лучше выдавать ему; он точно ничего не напутает. Оказалось, что письма не спам и мы действительно должны вылететь на сутки раньше.
– Нет, а если бы мы отправились в путешествие! – возмущалась Василиса. – У нас могло не быть доступа к почте!
– Да уж, – согласился с ней Саня. – Уверен, что спорных ситуаций по этому перелету будет много.
Оставалось десять дней каникул, и мы старались взять от них все: даже заночевали на природе, забравшись не очень высоко в горы, чтобы посмотреть на звезды без светового шума. За пару дней до отъезда Лиса преподнесла Джону подарок от «нас троих», хотя если учесть, что Сашка только зачистил стулья наждачкой, а я к ним и пальцем не притронулся, то это было щедрое преувеличение с ее стороны. Джон так расчувствовался и был настолько рад подарку, что решил отвезти нас прямо до Нью-Йорка (и слушать не хотел ни о каких возражениях). В последний день в Олд Фордж мы все вместе закрыли ресторан, опустили ставни, и Джон попросил помочь запереть и дом.
– Решил, что закину вас в аэропорт и сам слетаю в Майами, – объяснил наш начальник. – Давно уже никуда не выбирался, а сезон закрыт.
Дорога до Большого Яблока занимала приличное количество времени, и добираться на машине было гораздо приятнее, чем автобусом. Я смотрел в окно на проносящиеся мимо красоты и чувствовал себя счастливым. Кажется, этот городок на севере штата занял свой уголок в моем сердце, здесь я провел лучшее лето своей жизни и был благодарен Сашке, что он подбил нас на эту поездку.
Пулково встретило дождем: Петербург в начале октября не самое дружелюбное место на свете, бабье лето давно закончилось, но и приятными моментами золотой осени Питер не осчастливил. Дул сильный ветер, а дождь бил в окно иллюминатора почти с остервенением, контраст после теплого солнечного Нью-Йорка был таким сильным, что я ощутил уныние, на паспортном контроле нас очень долго проверял хмурый офицер, и его «Добро пожаловать в Россию» прозвучало как-то с ехидцей. При получении багажа Сашкин рюкзак выехал самым последним, а Василисе отдавила ногу тележкой какая-то дама и даже не извинилась.
– Прям чувствую, что мы дома, – ехидно ухмыльнулся Сашка. – Тетки с баулами, хамство. М-м-м, я скучал!
– Да ладно тебе, – засмеялась Василиса. – Не будь таким язвительным.
Таксист заломил втридорога за поездку до дома, но по сравнению с ценами в долларах все равно вышло дешево. Думать об автобусе казалось нам совершенно невозможным, мы все порядком устали: пятичасовая дорога от Олд Фордж, потом одиннадцать часов в самолете, очередь на паспортном контроле, и не стоит забывать о смене часовых поясов. Сашка по ошибке вначале назвал наш старый адрес, но на полпути очнулся и вспомнил, что живем теперь в самом центре. Подъехав к парадной, мы вышли из машины, и Сашка долго под дождем искал ключи в недрах рюкзака (то, что он не приготовил их заранее, было показателем усталости, он едва стоял на ногах). Мы даже не стали звонить моим родителям, чтобы сообщить о возвращении, просто побросали рюкзаки в коридоре и прошли в комнату. Василиса примостила документы, которые после паспортного контроля не выпускала из рук, на столик в спальне, после чего мы стянули мокрую одежду, забрались в кровать, которую быстро заправили втроем, прижались друг к другу и попытались согреться, отопление должны были дать на днях, а пока стоял страшный холод. Сашка, чертыхаясь, порылся в комодах, нашел еще одеял, и мы создали огромный кокон на троих, где наши полуобнаженные тела чувствовали себя уютно. Искать пижаму было выше моих сил, хотя в ней, возможно, было бы теплее, Василиса все еще грела об меня свои ноги-ледышки, и я хотел предложить поискать шерстяные носки, но через секунду провалился в беспробудный сон.
Василиса
Я проснулась от резкого звука. Как будто упало что-то тяжелое. Гора одеял исчезла, в мою обнаженную кожу впивались иглы холода. Я слышала надрывное дыхание, но спросонья не могла понять, что происходит. Пошарив рукой справа, поняла, что одна в постели, и тут услышала это.
Влажный чавкающий звук удара – и хрип.
В ужасе распахнув глаза, я не сразу осознала, что в комнате больше чем три человека. Мужчина, в котором я, прищурившись, опознала Жекиного отца, наклонился над изножьем кровати и методично что-то вбивал в пол, словно замешивал огромный кусок теста. Именно он со свистом дышал и с каждым ударом что-то приговаривал. Я не могла разобрать слов. Будто мы в дурном сне, вязком пугающем мороке. Раздался женский крик, ужасный, на высокой ноте. Мои глаза метнулись к Елене Васильевне, чья фигура внезапно возникла в комнате. Она сжимала в руках пучок зелени. Вот ладони ее разжались, и зелень повалилась на пол, а сама Жекина мама отпрянула к стене и осела, не переставая голосить. Ужас сковал мое тело.
Совершенно на автомате я поползла к краю постели и поняла: то, что методично забивал кулаками в пол Николай Михайлович, оказалось практически бесчувственным Жекиным телом. Женька не сопротивлялся и вообще никак не реагировал, только хрипел. Лицо превратилось в сплошную заплывшую плоть, повсюду была кровь. Не знаю, как это получилось, но я просто упала сверху на Женьку, закрывая его собой, и следующий удар пришелся мне в район лопатки, взорвавшись дикой яркой болью. Я вскрикнула и молча взмолилась, чтобы этот кошмарный сон прекратился, спрашивая себя, где же Саша. После одного-единственного удара мое избиение закончилось, и, повернув голову влево, сквозь завесу волос я увидела Сашку. Он лежал у комода, страшно завалившись, как тогда, в больничном коридоре, годы назад. Елена Васильевна продолжала вопить, но оглушала не она, а надсадное дыхание Женьки у меня под ухом. Я видела, что Сашка все никак не откроет глаза, лицо его было бледным, и это было самое жуткое.
– Слезь с него, – раздался угрожающий полушепот-полухрип, и меня потянули за ногу, пытаясь стащить с Женьки. – Я выбью из него эту голубую дурь.
Мне пришлось вцепиться в Жекины плечи, чтобы остаться на месте. Боль в спине подсказывала: мы не во сне, – но понять, что происходит и как мы здесь оказались, не получалось. Я попыталась перевернуться, все еще закрывая собой друга, но вышло не сразу. Но когда наконец удалось, я увидела разъяренного Николя Михайловича, он возвышался над нами, сжимал и разжимал кулаки, глаза были выпучены, а лицо налилось нездоровой краснотой. Елена Васильевна наконец прекратила верещать и только сдавленно всхлипывала. Краем глаза я уловила движение у комода и с облегчением увидела, что Сашка открыл глаза. Я чуть не разрыдалась от облегчения! Саня попытался резко сесть, но снова упал, и в этот момент вокруг моей талии сомкнулись Жекины руки, пытаясь не дать отцу стащить меня с него.